SuperVox - музыкальный проект в стиле 80-х >  > Стихи и проза > проза-8

Страниц (2)  1 2 »
 

1. Антон - 2 ноября 2011 — 23:19 - перейти к сообщению
Продолжение темы проза - 7.
2. gaze - 2 ноября 2011 — 23:19 - перейти к сообщению
Маг Хорошо

Крейн был удивлен от того, что, услышав очередной вой горожанки утром, совершенно непроизвольно определил причину (от горожанки ушел муж)…
… С самого детства то, чему никто не придавал внимание (кричащие мысли), теперь сыграли с ним злую шутку. Теперь его сердце беспрестанно забито анализом этих мыслей, не оставляя сил для карьеры. Впрочем, для карьеры Алан был молод, он не видел смысла ее делать.
Существование ему обеспечивали доходы от лекций (про внутренний мир человека) простолюдинам (Крейн увлекался науками о душевной природе). Также всегда находилась толпа зевак, которой не жалко было мелочи, чтобы послушать анализ собственных мыслей и поведения.
Их поведение, вся душная атмосфера той эпохи, в котором жил Алан, давно отбили у него всякую охоту жить. Он с обреченностью сделал о себе вывод, что пропала его душа, завяла, разорвалась и растеряла все свои светлые облики в борьбе за скучное и тусклое солнце.
А скучно, ох, как скучно: день-деньской читать быстро надоедающие книги, блуждать по городу в поисках прохожих, которые захотят воспользоваться его даром. После этого - возвращаться домой, (все время избегая дворцовую охрану – он был объявлен «опасным и кощунственным колдуном»), скудно оглушать капризы желудка дешевым вином и закусками. А потом мастерить деревянные игрушки, за которые Крейн никогда не просил денег – дети, по его мнению, являются теми чистыми созданиями, которых исключено смущать требованием денег за их скромные радости!....
«Никакой радости от такой жизни!» - со вздохом вставая с убогой постели, вновь сделал вывод разбуженный воем покинутой горожанки Крейн. Алану почудилось, что он сам завоет: настолько однообразной и бессмысленной казалось ему жизнь. Крейн от отчаяния направился на курсы мага. «В конце концов, сам город велел мне быть колдуном! – с ухмылкой решил он, - Авось, научусь что-нибудь полезное сотворить для этого темного, нищего города, хоть кого-то сделаю счастливым, не умру, прожив пустенькое существование!.... А нет – так пусть сожгут!.... Мне надоело отравлять себя осознанием своей подлости и трусости!..»
Он переступил порог убежища единственного мага города, пользующимся авторитетом даже среди королей. Увидев его, Алан был немного разочарован: он ожидал увидеть доброго старца в долгополой мантии и остроконечной шляпе. А перед ним стоял бодрый парень в фартуке (почти ровесник Крейну).
Парень в фартуке оказался таким же скромным, думающим и он также занимался ремеслом (подрабатывал кузнецом). Потому ничего удивительного было в том, что Алан быстро подружился с Констакреем (так звали юного волшебника). Учителем он был терпеливым и понимающим, склоняющимся к методам белой магии.
Мир магии в обучении мистических искусств пролетел быстро: не прошло и года, как способный Алан волновался, отвечая на вопросы Констакрея (тот решил устроить экзамен, чтобы будущий волшебник мог достойно применять свои знания в любых ситуациях). На очередном вопросе Крейн явно запнулся, не зная, как сформулировать свой ответ.
- Ну, смелее, я пойму! – радушно подбадривал его Констакрей.
Тот открыл было рот, но тут его разума коснулась мысль: «Что-то происходит зверское!». Прислушавшись, он различил в гуле толпы треск плети, похабный хохот и тихий стон. Алан поспешил сотворить меч и, крикнув учителю: «Извини, кто-то в беде!... Не жди меня, сам вернусь!...», побежать на тревожные звуки.
Эти звуки доносились из невзрачного подвала. Стремглав спустившись в него, Крейн узрел ужасную картину: К столбу была привязана дрожащая от страха девушка. Вокруг нее хохотала группа плечистых мужчин (явно аристократов и военных).. Неистово мелькала плеть: явно в издевку щелкал хлыстом по столбу (едва не задевая девушку), представительный оборванец в жилетке и сапоги со шпорами.
Не раздумывая, Крейн взмахами рук погасил мелькающий свет, и в потемках оттолкнув мужчин, поспешил перерезать веревки. Девушка обессилено упала к нему на руки. Что-то подтолкнуло Алана зажечь маленький огонек, чтобы поглядеть на нее.
Однако внезапно он услышал: «Ах, ты ж!!!... У Маркиза де Сада девку воровать?!... Взять их!!... Что встали, охламоны!?..». Визжал тот, кто хлыстал кнутом по столбу. Необычное сердце Алана внезапно прочитало духовный портрет Маркиза де Сада: он являлся блюдолизом, жестоким зверем, не знающим мер порядочности.
Все эти догадки заставили Крейна моментально создать лошадь и, бережно посадив на нее девушку, проворно вскочить верхом и умчаться.
Уже погоняя лошадь, он внезапно услышал историю несчастной пленницы, к которой еще не возвращались силы: она была дочерью честного крестьянина. Родители ее любили и завещали верить людям, не причинять им зла. Однако вскоре эту бедняжку постигло горе: ее отца обвинили в шпионаже и забрали в солдаты, отобрав у его семьи почти все имущество. Позже забрали и мать, обвинив ее в колдовстве. Пришлось девочке искать работу у разных ремесленников, довольствуясь крохами. Повзрослев, она вынуждена была прятаться от солдат (по совету знакомых наставниц храма). Но черной тенью возникла смутная личность Маркиза де сада, жадная до пленниц. Увидев, как робка была эта девушка, Маркиз быстро втерся к ней в доверие и, назвав ее своей невестой, увлек ее в свои жуткие лабиринты. Где он, наверняка, ее унижал и низменно использовал как рабыню… А потом Маркиз решил, что бедная девушка может стать отличным орудием ублажения нужных ему людей и вот…
… Крейн застал своими глазами это «ублажение». Ему стало страшно от мысли, что есть на свете люди, для которых робкая женская душа ничего не значит, кроме игрушки! «Ох, и вовремя я прибежал!... – подумал Алан, бережно опуская девушку на лежанку Констакрея...


Человек - это Солнечная система. Закатив глазки

Мы знаем, что у каждого человека есть душа. Но что в моем понятии душа? Об этом я сочинила небольшую легенду.
…Когда - то в Солнечной системе были одни планеты со своими спутниками.
Планеты были огромными небесными созданиями. Они были населены прозрачными воздушными бабочками всех цветов радуги. Эти бабочки, подобно большой семье, имели между собой разные отношения: они могли и ссориться и мириться, смеяться и плакать…
Планеты- обители Чувств-частиц нашей души. Мы думаем, что только Чувства и есть душа. Но я считаю по-другому: Чувства беззащитны, их нужно оберегать…
…Защитниками планет являлись их спутники - крошечные частицы космоса. Именно спутники таинственны, но внимательны: они первыми подставляют себя ударам нападающих на планеты кометам и упавшим звездам-метеоритам…
…Спутники - наш Разум, тоже составляющая души. Как нам известно, мы можем лишь тогда оценивать, когда понимаем, что оцениваем. Значит, между Чувствами и Разумом существует связь. По-моему, изначально эти два понятия несли свои учения человеку в разных направлениях и из-за этого люди долго не могли считаться разумными существами, не умели жалеть и понимать друг друга. Надо было не допустить того, чтобы планеты и их спутники заблудились и потеряли свои убеждения. Необходимо было показать им одно направление…
…Одна из планет не понимала странной дружбы планет и спутников. Ей было обидно, что бабочки всех расцветок, живущие на других планетах, не поселялись на ее тусклой поверхности. С досады, планета начала наращивать особый вид энергии, надеясь привлечь бабочек. Но эти воздушные создания не летели к ней, поскольку боялись, что грубая пыль газов смоет их нежные окраски блестящих крыльев. Тогда планета разозлилась и стала еще больше накапливать газовую пыль. В конце концов, эта планета вспыхнула. Теперь она походила на большую звезду. То было Солнце.
Солнце-звезду не принимали ни планеты, ни их спутники: первые считали ее слишком большой, вторые отталкивали, как врага. Тогда звезда, бывшая ранее планетой, поняла, что не может быть членом семейства планет, равно, как и спутников. И не нашла ничего лучше, как встать в середине магического круга, по которому вращались планеты и, естественно, их защитники- спутники…
…С тех пор Солнце указывает путь всем, кто этого хочет. Эта привычка у него из космоса: ведь деться ему некуда, волшебный круг закрыт! И Солнце стало нашим Подсознанием. Только оно держит и Разум, и Чувства на линии их хрупкой жизни. Безусловно, многие могут быть со мной не согласны, но это мое рассуждение. Если сказать, что Разум и Чувства - два конца одной нити (нашей души), то должна быть Золотая середина, которая концы соединит.
Так что я делаю для себя такой вывод: в нашей душе существуют не только Чувства, и не только Разум. Они между собой равны. Есть еще одна сила в нашей душе, которая движет ими - Подсознание. То, что дает Бог, создавший нас. А значит наша душа, мы, будем жить, если не потеряем эту силу и веру в Бога. Иначе не будем высшим, чувствующим разумом, Его детьми.
3. gaze - 4 ноября 2011 — 19:52 - перейти к сообщению
Листья шага… Растерялся

…Порою становятся лучиком солнца, которое прячется то за тучами шума, то за… огнями города. А как порою они незаменимы!
Это знает, притаившаяся в тени зала… фигура, что, снова и снова, со вспышками дневного ожидания впечатлений, окружается настырными посетителями.
Ее владельцы почему-то упорно сопротивляются отдаленному звону негодования времени, утверждая с притворным эхом заботы, что «нет ничего плохого в том, чтобы на нее посмотрели!».
Но, откланявшись посетителям, они холодно накроют ее целлофаном и оставят в полной темноте, до следующего показа, вовсе не обратив внимание на тихий и осторожный стук ее сердечка; когда зал пустой…
…Становится ясно, что, во все это время, золотые капельки часов только жадно отнимают такое простое, ни чуждое ни кому, чувство – знать, что ты не один.
Но вновь закрыта перед фигурой дверь и за окном шумит ветер с дождем, соревнуясь в ритме с проезжающими машинами. И все кажется гармоничным и даже скучным, неживым – обернутая фигура, погасшие нарядные лампочки возле нее, но…
Стоит взглянуть на нее, словно что-то желающую сказать и протягивающую руки, как предстает совершенно новый миг: удивленная, маленькая и хрупкая, девочка, одетая в простую рубаху, чуть смешно с непривычки падает со ступенек, спрятавшихся под горой дров (на которых она стояла); пугаясь тьмы и незнакомых, царящих вокруг звуков, поспешно ища глазами того, кто мог бы помочь ей освоиться в новом мире.
Девочка, наверное, грустит, что нет в нем больше свежего запаха леса и птиц, нет даже сумеречных замков, с яркими дворами королей и суровых башен стражи: есть только белая холодная лента, ведущая сквозь ночной туман к афишам, киоскам, магазинам, домам-небоскребам, в которых… никто о ней не знает; ее с жуткими издевками прогоняют, ведь она чужая.
И девочка попытается убежать из города, робко ощущая замерзающие пальчики и ища выход из сети улиц. Но, однажды, глядя на улетающие вдаль листья, она поймет – город везде!
Было гораздо терпимее без его душащих масок, там, где ее уха до сих пор касается грохот телег, шум крепости, цокот копыт и… выкрики толпы, лязг мечей, гул развевающегося флага и эхо колокола…
…Но она не может вернуться назад, на его, пусть мрачный, неизбежный, но родной голос; ведь ее приковали цепями к искусственному дереву, небрежно кривляющимся припаянной ржавой надписью.
А на нее легкомысленно показывают пальцем… посетители, регулярно озвучивая комментариями, бесцеремонно пытаясь пройти к горе бревен поближе, дотронуться до, обреченной все это видеть, девочки.
Она же стоит слишком высоко, наблюдая за роем толпы, снующей беспрестанно вокруг нее, будящей выкриками и жалобами; что порою дразнит ее и издевается, безмолвно аргументируя: « что такого, ведь ее время прошло, и мы платили за то, чтобы позабавится здесь?…».
И девочка чуть заметно жалобно вздрагивает глазами, когда, сквозь пугающие льстивостью и хищностью лица, к ней подходят владельцы; наверное, все еще надеясь, что они, видя все ее мучения, ее пожалеют и отпустят.
Увы, они лишь расплываются в льстивой улыбке перед посетителями, бестактно, рисуясь, указывают на нее богато убранной тростью и начинают сухо цедить факты о ее «прошедшей жизни, совершенных подвигах».
Закончив об этом однообразное и обидное повествование, они принялись расхваливать работу скульптора, свое «оформление этого шедевра», внешность девочки, тихонько опустив пониже руки от разочарования и боли…
…Это ощущение вновь торопится сжать искусно стилизованные оковы, будто едко говоря: «не пытайся кричать, убежать – ты лишь манекен, впечатление от которого покупают для твоих хозяев!».
И девочка с отчаянной покорностью поднимает руки на механически-привычную высоту, с испугом ощущая свои маленькие капли на своих щеках – неужели ее прошлое снова вернулось и ее заставляют мучительно улететь в неведомую тьму; за капризные мнения королей, стажи, толпы.
Она же проходит мимо, безнаказанно играясь с фигурой, полагая, что она – просто забавный старинностью мелькающий огонек от скуки в пестрящем неоновыми удовольствиями мире; не видя, как…
…В пустой тьме зала девочка смотрит сквозь целлофан на ночные капельки дождя, преданно ожидая, что когда-нибудь они согреют ее замерзшее от суетливого шума города, сердечко листьями шагов…
4. gaze - 6 ноября 2011 — 01:25 - перейти к сообщению
Лепесток радуги Слёзы в глазах

Так грустно, что за окном дождь. Кажется, его спокойная мелодия звучит просто привычкой, в которую надо просто погрузиться, как в смутный сон…
Но что-то дивным, щемяще-знакомым голосом звучит в тенях его туч, манит к окну, будто говоря о миге, когда улетает… лепесток радуги, пугливо и дрожащей слезой, переливающийся в шуме города, с красиво-искусственными цветами; когда-то обещавшими дать тепло и что-то, больно сжавшее, такое таинственное, маленькое сердце, теперь скрывшееся…
Быть может, в дожде, куда устремлен мой взгляд, внезапно поворачивающий все ржавые огранки моего самовнушения: я, казалось, миг любовалась маленьком мирком радуги, забавно и любопытно, доверчиво осматривающим блестящими глазками незнакомую комнату.
Помню, как он жизнерадостно танцевал, смешно перебирая лапками и хлопая переливающимися крыльями, аккуратно садился мне в ладонь и робко дотрагивался клювиком до пальцев, потом, как ни дивно, словно маленькое солнышко отражалось в его глазках, когда он смотрел на меня, чуть слышно говоря стуком сердца одно: «Мой друг, я с тобой…».
Теперь я знаю: это было так внезапно кольнувшее эхо грусти и страх снова увидеть ту грозу, что, со страшными сетками и безразличными, удушающими прутьями, сквозь тьму перенесла его в, странный холодом, мир - где бесцеремонно принимали за, потешающую, навевающую, низко-сытную, прибыль, пыль; будили, заставляли кричать (словно издеваясь над, и так угнетающим, чувством испуга и отчаяния).
Но он не мог поверить в то, что, несмотря на обилие искусственных лилий и зерна, воды и игрушек, он снова обречен видеть свое одиночество в нарядное, подвешенное зеркальце, страшно приближающее, неумолимо-безразличными стрелками, мир теней и страха… перед бархатным покрывалом.
Почему я так поспешно накидывала его на клетку, в которой бился и плакал, звал лепесток радуги – он не хотел оставаться один в, большом и мелькающем страшными мониторами, мире; всегда преданно ждал, когда я, наконец, перестану ждать надуманного моментального чуда от окружающей пестроты, просто подойду к нему, поглажу, скажу простое слово: «Привет, малыш!». Но…
Мне, черно-молниеносно, надоело, было невыносимо, почти ненавистно слышать беспрестанные всхлипывания, отвлекающие меня от дел; я стремилась скорее грубо распахнуть дверцы клетки, безразлично наблюдать, как он торопливо прижимается ко мне теплой, беззащитной головкой, стыдно принять все это за капризы и, сцепив зубы, подсыпать ему еще больше зерна, чуть поиграть с ним, призрачным тоном погладить, а потом…
С наслаждением заметить, что все это занимает очень мало времени, отметить каким-то безумно-твердым взглядом, презрительно-властно, его крохотные лапки, чистосердечно мягко гладящие мне руку, и… отшвырнуть его с резким: «Ну, доволен?... накормлен, напоен, в клетке чисто, тепло… Чего тебе еще надо?!! Отправляйся туда, сиди тихо… не мешай!!!...».
И, конечно, потом я снова отправлялась, забыв все миги на свете, к телефону, по которому вот-вот должна была позвонить подруга; к вазочке с конфетами, к телевизору, по которому должен был начаться любимый сериал.
Мне казалось, что все это – восхитительно-бесконечно, а лепесток капли всегда подождет; кроме того, я все создала для того, чтобы он беспечно дремал на кроватке из лилий, кушал дорогое зерно и нежился в тепле, ни о чем не тревожился… чтобы не кричал, не бился в клетке и не отвлекал меня.
Но он не мог поверить, что я его не слышу, не мог преодолеть чувство боли от этого; когда снова наступал приглушенный хаос, из тьмы покрывала и пустоты тишины, с тоскливой тревогой ощущая прутья клетки и даль, стеной чуждости, отделяющую его от теплого солнышка, душистых цветов, времен, когда он, с радостью и рвением к каждому мигу, сливался в воздушном танце с другими каплями радуги…
Когда-то они усыпляюще-неповторимо и неоценимо-тепло умиротворяли его и наполняли радостью, для каждого дня и ночи, были всем; дивно повторяясь в… моем голосе, моих руках и моих шагах!
Как же я, ослепляясь беспечной верой в бесконечность своих утех, выполненный долг, не расслышала их безобразный бег, спешно удаляющийся от маленьких глазок, в которых блестела, тускнеющая от грусти, капля радуги?
И ведь всегда что-то, глубоко внутри меня, встревожено пыталось вскрикнуть: «А как же малыш?! Ему плохо без тебя в клетке!... Подойди к нему, это ведь просто; он ведь тебя ждет!!!... Он же...»
… И дальше я не слышу ничего, внутри себя, только какую-то невыносимую горечь, чертящую будто клетку… из привычного мелькания телевизора, блеска шоколада в вазочке, звонка телефона; однако – меня больше это не радует, всего этого будто не было!
Я вижу лишь опустевшую клетку и окно, ловлю след его голоса и шага на, отчаянно откинутом, покрывале, почти нетронутом зерне и игрушках; вдруг поворачиваюсь к темноте, проплывающую в тумане, огнями города, к дождю…
Слышу, сквозь стук капель, его, щемяще далекого – того, кто, наверное, сейчас в алмазной луне, своей изумрудно-искрящейся родины. В ней ли он сейчас?…
Порою встречаю его… во сне – за мягким маленьким тельцем он прятал дивное, но… печальное и сильно измененное мигом лицо, щеки на нем усыпаны разноцветными, переливающимися лепестками, среди причудливого темного узора.
А по нему… как сквозь мутный сон, с тихой грустью, робко убегает в даль тумана звезд, сквозь шум города, лепестками радуги, эхо его голоса: «Друг, я с тобой…»
5. gaze - 12 ноября 2011 — 00:33 - перейти к сообщению
Мираж света Растерялся

Шумит воздух, мелькая ночными листьями из огней и постоянного поиска чего-то, близкого к яркому, что можно было бы назвать светлым... он с тихой напыщенностью смотрит на время и очень гордится тем, что его вдыхают, жадно торопясь заслонить маленькие искорки от белоснежных знаков флага…
В его эпоху звенели торжественно колокола над головами тысячи людей, с покорной дрожью подхватывающих и впитывающих льстивый многоголосый хор придворных: «Да здравствует Король!».
Он - тот, ради роскошной мантии и короны которого портные и ювелиры изнемогали сутками, боясь не успеть к очередной церемонии, осклабился и капризно шевельнул рукой (словно показывая, что все ему надоело); и его маленькая, с темной гладкой головкой, супруга – Королева, робко-испуганно посмотрела в его сторону.
- Чем тебе не нравится твой День коронации, милый? – спросила она, изо всех сил стараясь сохранять надменным выражение, почти детского, лица, как это нравилось мужу.
- Всем, скучно!... – лениво задумавшись на мгновение, отмахнулся тот и еще больше замахал руками, избалованно задрыгал ногами, требуя тишины.
Вся процессия остановилась на мгновение ока и поданные преданно замолчали, выжидающе столпившись около трона. Но Король внезапно выкрикнул: «Все вон!» и резко повернулся к жене, чуть съежившуюся от перемен в его взгляде.
- Потому… Хочу, чтобы была война! – после паузы, наконец, бездумно, очень твердо проговорил он.
- Но милый, ее никто не ждет! – от рвения остановить беду та вскочила с трона, и маленькая головка затряслась, чуть не скинув простенькую корону, прочно вкрепленную в волосы, - Война приносит разрушения, страдания народу!....
- А и пусть! – холодно возразил тот, - Народ слишком расслабился, кушая с моих полей, одеваясь с моих станков и пачкая мои покои!.... Я хочу, чтобы он занялся полезным и принес что-то свежее из соседней страны, ведь и ей лучше не расслабляться… Пусть случится война!...
- Но ты же понимаешь, что война никогда не принесет пользы, а только погубит!... Милый, не заставляй никого воевать, все должно быть мирно!....
- Молчать!!! – рассердился Король, отстраняя от себя супругу, - Хорошо тебе говорить: сидишь у себя в покоях и ни о чем не печешься; а я – правитель, я должен заботиться о подданных!... Забота – это воспитание, а ничто лучше не воспитывает, чем огонь и меч!... Без войны мой народ распуститься и потребует воли, а она научит их гармонии жесткого контроля, воспитает патриотами… Так я сохраню королевство и принесу им пользу! Зови гонцов, пусть собирают отряд из добровольцев!!!
- Не стану! – чуть не плача, шокировано отбежала к окну замка Королева, - За звучащей, красивым благородством, ложью не спрятать тебе эгоизм и желание избавиться от тех, кто верно служил, только потому, что такова прихоть!...
- Знай свое место, женщина! – чуть не заорал ее супруг, зловеще и взбудоражено потягиваясь за шнурком для вызова охраны. – Не тебе судить о справедливых действиях твоего правителя!... Сиди же в темнице до тех пор, пока не научишься держать свой глупый язык за зубами!!! Или я сейчас…
И, как ни горько, маленькая Королева, вынуждена была наблюдать следующее: перед ней стали двое суровых стражников с алебардами, вошло несколько гонцов, а нахмуренный Король с хищной улыбкой держался в шаге от того, чтобы отдать непоправимый приказ касательно ее!
А ведь еще столько, пусть и серых, но причудливых облаков проплывало мимо нее, столько мелодий капелек воздуха хотелось разгадать… потому и пришлось ей поклониться перед Королем и дрожащим голосом сказать перед ним, стражей и гонцами: «Будет исполнено, Ваше Величество! Я сама приведу к Вам предводителя отряда!».
Только после этого Его Высочество самодовольно улыбнулось и проследило, чтобы за супругой крепко заперли ворота…
За которыми стояла пыльная, разбитая дорога, одинаковые улицы, с мрачными вывесками и угрюмыми зданиями с трещинами, будто неожиданно говорящие голосами каждого жителя: «С другими – хоть тьма, но только чтобы у меня было место под светом!».
Слушая отчеканенный грохот сапог стражи, Королева только и думала о том, почему, в один миг, все суетливые торговки, все мечтательные служаночки, все ворчливые кузнецы и сапожники, непоседливые дети и слабенькие пожилые нищие – все не смогут спрятаться только от играющей мысли ослепленного золотом, не помнящего, что за крепкими, душными стенами замка есть чистые озера, теплая трава, причудливые узоры полей, рисунки гор?…
Они будто содрогнулись и трусливо замолчали, когда, на площади, клич Королевы остался безответным: над ее маленькой темной, гладкой головкой нависли дюжие стражники со скрещенными оружиями, недобро поблескивающими красным закатом из тьмы; а за ним… одни горожане смеялись и принимались переводить все на свои жалобы, другие поворачивались и молча уходили, отрешенно поправив наряды; третьи выли и валялись в пыли, соглашались идти в рабство, но только не на тропу войны, на смерть!
Она уже собиралась мягко закрыть глаза поникшей Королеве, как среди толпы раздалось: «Я готова защищать королевство! Возьмите меня в войско!...», и из расступившегося народа вышла невысокая девушка с коротко остриженными волосами, несущая перед собой, с большим старанием смастеренный ею, флаг, на голубом фоне которого чуть отливают золотом белоснежные знаки – символы земли, где пролился липкий дождь своенравия правителя.
Его супруга, чуть увидев только-только укрепившиеся ручки девушки, с энтузиазмом удерживающие неимоверно высокий флаг, ахнула и подбежала к ней, справедливо решив лучше озябнуть от решетки темницы, чем озябнуть от ошибки сердца.
- Ну что ты, что ты, дорогая? – мягко сказала она. – Это дело для взрослых, сильных, тренированных и черствых мужчин; а ты… Такая маленькая и наивная, не знаешь, на какое ужасное дело посылает тебя Король от моего имени!... Лучше даже не думай об этом, ступай себе домой, расцветай и радуйся солнышку!....
- Сила и зрелость прежде всего в храбрости! – смиренно возразила та. – Что же «взрослые и сильные мужчины» не идут в бой за своего Короля?... Ведь они знают, что опасность может породит то, чего нет страшнее - трусость и безразличие?... Моя Королева, я не могу спокойно «радоваться солнышку», зная это; возьмите меня в войско, ведь… Я чувствую, что от меня зависит и Ваша судьба!
Затем девушка еще ближе стала к Королеве, жалеющей ее, столь юное и скорое, падение волшебных листьев мысли и надеющейся, что ее супруг, увидев такой поворот реализации своих безумных желаний, передумает.
Она, еще раз согрев сердце этой верой, взяла тихонько за руку девушку, которую, за хрупкое телосложение и сильный энтузиазм, шутливо прозвала Воительницей; замечая, по дороге в замок, будто тревожные стаи черных звезд в небе…
Но кому, а Королю этот мистический знак был не знаком, ведь его окружали льстивые улыбки, блестящие от алмазов стены и громовой возглас стражи, докладывающей о «возвращении Ее Величества и предводителя добровольцев».
Эти слова звучали для него столь таинственно, что он вальяжно расположился на троне, совсем почти не заметив вбежавшую Королеву.
- Милый, я тебя прошу, передумай, пока не поздно, ведь я… - только успела торопливо и чуть жалобно попросить она, юркнув к трону, как…
… - Я пришла, Ваше Величество! – бодро сказала Воительница, не расставаясь с флагом.
- Что ж, очень неумело, с твоей стороны, жена, присылать мне, для такого дела, девчонку!!! – сердито огрызнулся, в сторону виновато глядящей Королевы, тот, заслышав женский голос, но, подняв на посетительницу глаза, внезапно застыл в неприятно сквозящей задумчивости. – Но, знаешь…
- Что, что ты опять задумал? – с пронзительной тревогой подскочила Королева, переводя взгляд то на него, то на Воительницу; порываясь даже подбежать к ней и загородить от стражей, которых муж подманил к себе, чтобы увести и спасти. Однако Король изловчился и усадил ее на место.
- А ну сядьте на трон, Ваше Высочество, не то я рассержусь! - несколько игриво бросил он на ходу. - Что за неподобающее у Вас поведение?!.... Послушай-ка, крошка, чего ты сделала эту безделицу?
- Это символ свободы и мира в Вашем светлом королевстве! – вдохновлено ответила та, стараясь подвинуть свое массивное, сияющее белоснежными знаками, изделие поближе к своим правителям. – Я сделала его, чтобы оно приносило ему и Вам покой, счастье, удачу и богатство!.... Повесьте рядом с троном, если желаете, и, думаю, все, чего, я Вам желаю, исполнится!...
- Забавно, только… Ты надеюсь, не забыла, зачем тебя сюда привели? – улыбаясь, спросил Король.
- Нет-нет, Ваше Высочество! – робко и торопливо осеклась та и приняла военную стойку. – Приказывайте, что делать, я готова все выполнить на благо Вам и Вашему королевству!
- Ну, слушай: если завоюешь соседнюю страну – будешь… у меня, во дворце, жить; а не завоюешь – отправишься в темницу!... Стража проведет тебя к моему советнику, он расскажет про соседние страны; затем можешь идти к моим воинам, в поход… Ступай и завоюй!
Услышав приказ, Воительница поклонилась и, как ни в чем не бывало, ушла за знакомой стражей, готовясь мысленно к тяжелым стратегическим задачам. двери за ней захлопнулись.
- Как же так?! – не выдержала Королева. – Ты же обещал, что будет отряд из добровольцев!
- Мало ли, что я обещал! – пустым тоном проговорил Король, играя короной.
- Ты что же, бросаешь ее одну в войско, где полно, отупевших от резни, осознания своей силы и власти, зрелищ и вина, взрослых мужчин?!!.... Ты же ведешь ее на гибель!!!...
- Ах, до чего же это будет забавно! – со страшным упорством воскликнул тот. – Представляешь, что она, маленькая, слабенькая, будет среди сражения, пожаров, грабежа, визжащих жителей, разозленных, ее растерянностью, солдат… А отступать ей ведь нельзя: у нее на руках флаг, что мне понравился!.... Только если она не передумает и не прибежит, ко мне назад, чтобы я ее помиловал, если…
Королева в ужасе похолодела, дрожаще отскочила на секунду, после… опрометью выбежала из тронного зала, стараясь не слышать шипящих ядом дальнейших мыслей своего супруга, и не смотреть на его, налившиеся кровью, глаза, не знать того, что к ней был обращен его… словно рев дикого зверя: «Стой!!!.... Стой, дрянь!!!.... Стража, ко мне!...».
Она торопилась встретить Воительницу, в это время уже одевшую замысловатый шлем и доспехи, севшую на коня и взявшую внушительный, но затупленный меч, флаг, уже готовясь ехать в поход, с ответственным взглядом озираясь назад - на молча ждущее, несколько свирепое, окружение из рослых воинов.
«Подожди, остановись!» - раздался среди потока шума их щитов слабый и…. такой знакомый, заботливый голос.
Девушка повернулась в седле на него и увидела запыхавшуюся Королеву, судорожно схватившую ее коня за узды.
- Не пущу! Пускай меня схватят, не пущу тебя на гибель!- отчаянно вырвалось у нее.
- Почему Вы так считаете? – удивилась Воительница, сжимая в руках флаг. – Воины подготовлены, я тоже… Все получится!
- Дорогая, милая девочка, ты не знаешь, что такое война! – с жаром проговорила Королева, не боясь произнесения собственных слов. – Это такое жуткое явление, при котором за усталость, слабость, малейший промах свои растерзают любого, даже командира!.... Тем более опытные королевские воины!... Умоляю, бросай оружие, дорогая! Ты не сможешь воевать, только погибнешь!... Именем Короля, освободите дорогу!!!...
Воины молча расступились, хотя, безусловно, посмеивались в душе, и готовы были сорвать свою злость от затянувшегося и прерванного тправления на всех.
А Воительница только грустно проронила: «Но я же защищаю Вас и Ваше королевство!».
Взгляд же Королевы только печально говорил: «Ах, дорогая! Королевство не стоит твоих мук,!.... Это все – лишь прихоти его правителя!.... Если бы только ты это понимала!».
С противоположной стороны приближался шумный отряд других воинов, возглавляемых… самим Королем, вопящим на все улицы: «Где ты, дрянь?.... Найду – казню на месте!».
Эхо этого отвратительного вопля пронзило Воительницу насквозь и она осознала, что затевается черное пламя, из темно-желто-уродливых ромбиков капризов, некогда бывших, белоснежными, лишь чуть отливающими золотом, знаками, которое нельзя потушить… Или же в ее силах остановить его жадные, бешеные языки?
- Ваше Величество! – смело крикнула она Королю сквозь гул толпы воинов, а Королева, прикидывавшая, как безопасно пришпорить коня, не двигающегося с места; вновь встревожено задергала его поводья и взмолилась: «Тише, дорогая!.... Лучше уезжай, пока есть возможность и он тебя не заметил!... Быстрее, беги!!!...».
Но она вынуждена была самоотверженно приникнуть к шпорам Воительницы, все еще стараясь заслонить ее от окруживших стражников и незаметно дать убежать от их предводителя – того, чья корона так безобразно треснула от гордости и самолюбия и чья мантия превратилась в хватающего все монстра мига желания!
- Ах, вот ты где! – скалясь, с кокетливой злостью выкрикнул он в сторону своей супруги, жалобно уговаривающую его взглядом отпустить ни в чем не винную девушку. – А ну иди сюда!!!
Королева, помня бесцеремонные толкания стражи в спину алебардами, больно колющие в ее хрупкие лопатки; предпочла сама встать и подойти к мужу, при этом не отходя далеко от коня Воительницы; вначале все растерянно, а затем недоуменно, наблюдавшей, как Король сам приблизился к Королеве, загораживающей… ее всеми способами, взял дрожащую супругу за простенькую корону, прочно вкрепленную в волосы, приговаривая: «Сюда, я сказал!.... Что же ты за дрянь?!!... Я тебе покажу!!...»!
- Оставьте свою жену в покое! – желала было протянуть к, слабо сопротивляющейся, Королеве руки Воительница, но массивный флаг мешал. – Как Вы можете ее так мучить?!.... Лучше сказали бы, если желаете, конечно, на дорогу моим воинам что-нибудь… А то невежливо без распоряжений Вашего Высочества ехать!...
- Молчать!!! – прежде всего, рявкнул тот, на, Королеву, вырывающуюся и едва слышно простонавшую: «Ничего не слушай, беги скорее, он хочет тебе только нехорошего!!!...»; после любезным тоном проговорил: - Вот эта глупая упрямица… – он еще раз грубо толкнул свою, почти обессилевшую, супругу. – …своим недопустимейшим поведением меня разозлила… И если хочешь, чтобы я снова подобрел и перестал ее мучить, укради для меня алмазную вазу – военный трофей, из соседней страны, и принеси в мои покои… И с ней ничего плохого не случится, клянусь!....
- Будет исполнено, Ваше Величество! – с готовностью ответила Воительница и поспешно развернула коня на страну, куда она и ее воины отправлялись; под довольную усмешку Короля и печальный взгляд Королевы.
Она… словно предчувствовала, что непонятные, зловещие стаи черных звезд в небе в ужасе убегали от вероломных воинов, срывающих петли с чужих домов и лезущие в драку с первым встречным ради замеченного чужого тусклого гроша.
Воительница прилагала все усилия, чтобы не допустить убийства, ведь была правильно уверенна: пусть лучше война будет незримой (под звон устрашений и дипломатии) чем непоправимо калечащей и уносящей жизни.
Она украдкой тушила поджоги и показывала места укрытия пленникам, перепуганным жителям чужой страны.
За это они готовы с радостью были передать жемчужную вазу – самое ценное, что у них есть, но… на нее незаметно и так щемяще упали маленькие рубиновые капельки, усыпляющие буквально… мысли Воительницы, невольно растормошенные, ее жадными воинами, пустившими камнем в ее замысловатый, но плохо защищающий шлем…
Это стало словно как ударом в сердце Королеве, от горечи бросающейся на решетки темницы и кричащей: «Что же ты наделал?!... За что отправил ее на войну?!... Бессовестный!!...».
Этот крик открыл перед ней совершенно новый мир, ступенькой к которому стало лезвие палача и гордое эхо Короля: «Не твое дело!!!.... Умолкай же навеки, ничтожество!...».
И, после черных лезвий мига и неотпущенных на волю звездочек чьих-то глаз, он спокойно пошел к себе в тронный зал, где его ждали новые, холодные и лживые, придворные красавицы, никогда не способные заменить Королеву, золото и пир, серо-одинаковый, громогласный голос стражи, докладывающей, что: «прибыл отряд из соседней страны».
Услышав это, Король вскочил, оттолкнув придворных и расплываясь в коварной улыбке, что снова медленно пробуждала шипящих ядом мысли, при взгляде на радостно вбегающую Воительницу, несущей в руках жемчужную вазу.
- Ваше Величество…. – хотела она обратиться бодрым голосом, как остановилась, чувствуя какую-то необъяснимую тоску и пустоту внутри: перед ее глазами сверкали стены алмазами, выжидающе-вальяжно располагался Король, а… Королевы не было!
- Умница! – тем временем игрался мантией тот, потягиваясь к вазе, - Ну, передай вазу своему правителю; а награду за нее можешь оставаться на пир и… вообще жить со мной, во дворце…
– Почему Ваша жена не сидит рядом с Вами? – будто не расслышав последних слов, спросила та. – Ей не здоровиться?... Что-то с ней случилось?... Может, помочь ей?...
- Она…. – забегал глазами Король, гадливо поморщившись, - Она болеет и не может выйти, чтобы тоже принять твой дивный подарок; но надеется, что ты ее извинишь за это… Ну, довольно, давай вазочку и сядь со мною за стол: я хочу непременно отметить твою победу и выпить за ее скорейшее выздоровление!....
Воительница невольно отступила, почуяв неестественно слепящий огонек в его глазах и отголосок чего-то, трагически затаившегося во тьме подвалов замка; что-то звало ее, терзало сомнениями, не позволяло верить всему, что происходило…
- Я… обязательно приду, Ваше Высочество! – решила она, поклонившись перед необычайно обрадованным Королем, - Только сниму доспехи и поблагодарю воинов за соучастие в нелегких боях!...
- Хорошо! – мягко бросил тот, - Только быстрее приходи назад, я жду!...
Эти слова оттенялись тем неприятным гулом волков и ветра, мрачные огоньки которых обычно печально убегают в более спокойные углы портьер, ставшими причиной того, что…
Воительница чуть не потеряла спасительную веточку рассудка среди океана хаотичных мигов – ведь за одной из них, таких ободранных и испачканных, тепленькие и ласковые руки и сердечко Королевы были откинуты от закрытых, ржавых железом, дверей свежего дыхания и долгожданного солнышка… твоего спасения, спрятанного в тусклом ключике, недалеко от которого была отброшена простенькая корона, крепко вкрепленная в волосы!
Их хозяйка уже не знает, что по ним украдкой мягко провела ладонью Воительница, что смахнула слезу и, скинув в, заросшем паутиной, углу доспехи, шлем, осталась в одной простенькой и длинной рубахе; а на собственные, коротко остриженные, волосы накинула черную длинную шаль (чтобы дать почувствовать себе, к чему приводят, слишком жестоко-насильно, растормошенные маленькие рубиновые капельки)…
Когда она вошла в тронный зал, они снова появились, только на глазах и лишь стали странно-светленькими, как мираж справедливости и красоты света власти, перевернувшиеся картины которой были перед их больно жгучим дождем: Король, как ни в чем не бывало, видимо, соскучившись, снова развлекался среди придворных красавиц; будто не зная, что…
- …Выходит, это вы убили свою жену? – чуть заметно прошептала девушка, сдерживая отвращение.
- Что это ты такое болтаешь, крошка? – отвлеченно слепо оглянулся на нее тот, маня к своему трону. – Впрочем, ты права… Ну и что?... Лучше иди сюда, я подарю тебе, в утешение, вместо этого убогого платка корону… Да и поставлю вазочку возле себя… Только дай ее и иди ко мне!...
Услышав его последние слова, Воительница ахнула и, исполненная шока, метнулась к окну и швырнула туда изо всех сил трофей, столь нелегко доставшийся ею.
- Вы эту вазу не заслужили!!! – отчаянно выкрикнула она. – Пусть хоть эта потеря отрезвит Вас и напомнит, что Вы нарушили клятву ради какой-то игрушки и каприза!!!...
- Что?!! – изменился в лице Король, вставая с трон, - Ты смеешь что-то выкидывать без моего разрешения?!.... – неожиданно он снова сел и на его лице засиял оскал.: - А ведь для этого должны быть причины! Ты что-то сделала, что осквернило трофей, признавайся и я прощу тебя… И ты будешь жить, со мною, во дворце…
- Моя вина лишь в том, что я отпустила всех пленных, вывела жителей, затушила пожары и старалась никого даже не ранить в чужой стране; хотя находилась на войне!... – чистосердечно, сдавленным от горя, голосом ответила Воительница, снова беря флаг и скидывая шаль, замирая с тоскливо-покорным взглядом…
Она ощущала, как ее, под властный хохот и визг Короля: «Давайте, крепче оковы завяжите, только такая ей судьба: она, струсившая предательница, ни одного врага не убила, обменяла у них на какую-то вазу честь своего Короля и королевства!!!....»; приковывают цепями к столбу и… осколками жемчужной вазы тормошат слишком больно, долго и резко, необратимо рубиновые капельки, тревожено покидающие стуки сердца; знающего, что Король снова пирует, с некоторым стительным наслаждением наблюдая огонь, жадно уносящий некогда белоснежные знаки флага; и рисуется перед придворными красавицами, что столько времени, риска и сил было потрачено в неблагодарное болото тьмы, что…
Где-то она снова встретит Королеву, взгляд которой печально хранит улетающие листики солнышка, прячущиеся среди миража того – яркого, шумного, призрачного света…
6. gaze - 14 ноября 2011 — 00:53 - перейти к сообщению
Смущение В темном углу.... Часов затерялось маленькое солнце, отраженное в стрелках, которые чертят, молча и медленно, нечто, наподобие маленькой черной планетки с двумя прозрачными глазами того, кто…
Никогда не сомневался, надо ли было прислушиваться к мнению других или сосредоточенно слушать себя, ведь он просто занимался любимым делом, не подозревая, что честный дар закроют за черной решеткой.
Пока ее шаги тихо приближались кучкой юрких, мелких листьев, словно сотканных из темно-серого тумана и умудряющихся пролезать в маленькую щель в стене… его скромной комнаты; жутко зазвучавшей гулким топотом скрежетом, глухим эхом отовсюду.
В один момент ему казалось, что легко – убежать от приближающихся мистических законов неприветливой почти серой луны, но… он неожиданно ощутил неприятно-холодный налет непонятной темной пыли на щеках и почувствовал, что приближается к маленькой щели в стене!
И, что испугало его, после оказался снова на твердом и темном полу, слабо отражавшего мрачные рожицы огоньков, будто зловеще перешептывающихся отовсюду.
Сквозь шорох мрака он расслышал: «Нечего рассиживаться!.... За работу, нас ждет великое дело!».
Он с удивлением смотрел на, невесть откуда появившиеся, темно-малиновый цилиндр и черный плащ, не желающий покидать его руку, странный жезл, с наконечником в форме большой, черной и блестящей магическим, бледно-алым, отблеском, пуговицы; и со страхом слушал собственный голос внутри: «Это твои товарищи, ты теперь один из них!.... Удивлен, что они приняли тебя, украли у привычного тебе мира?... Как же, а кто всегда не любил перемен и радовался скуке, тихо сетуя на одиночество?.... Вот и ступай к ним, развеселись!...».
Эти заманчивые, на первый взгляд, слова оказались обрамлением более чем жуткой реальности из фантасмагорической залы, с хаотичными лестницами и решетками, полной толпы ужасных, разнопестрых троллей, среди которых ему неприятно запомнились безобразная старуха с буквально белыми глазами и железными ногтями, парень в капюшоне со сотканным из паутины ртом и…
Тот, в волчьем, богато расшитом кожухе, с бородой, как словно взращенной из маленьких призрачных змеек, которому позволительно было, едким писклявостью голосом, встречать гостя самыми бесцеремонными фразами: «Ну, как тебе твой новый дом, новенький? Неуютно? А ты знаешь, что за капризы я очень непоправимо наказываю?.... Ну ты не переживай, только найдешь мне того, кто непохож на всех других и стремится быть ближе к ним, и будешь не только помилован, но и принят в нашу дружную семью!... Вперед, за нами, за работу!»...
Пока он наблюдал, как тролли гоняются за жителями и поджигают дома, он чуть не плакал и все дергал рукой, в которую как будто мертвой хваткой вцепился жезл и толкал его к замку.
Ему же жутко хотелось убежать, но, оглянувшись назад, он осознал: верные слуги Того, парень и старуха, будут следовать за ним по пятам, а при попытке бегства все сообщат и… тогда уже точно он будет лишь сомневается, сможет ли он с грустью вспоминать, как мирно лил пуговицы и тем просто доставлял радость другим; вспоминания все отнимали силы и хотелось остановиться, заплакать и закричать что-то оскорбительное вслед грабящим троллям, чтобы отвлечь их и дать возможность людям спастись…
Спутники разозлено дышали в спину (старуха даже пыталась в нее ткнуть своими страшными ногтями ), и он смиренно пошел на подергивания жезла; через несколько минут уже оказался перед дверью единственной башни, за которой встревожено легонько стучали чьи-то ноги.
Он сразу почувствовал, что Тот затевает неладное и лучше будет незаметно войти туда, спасти при помощи жезла оставшегося, живого, человека, не схваченного в плен троллями; только как?
Интуиция подсказывала, что прежде нужно удалить пристальный взгляд сопровождающих, и он волнительно кивнул им, чтобы те спускались обратно; а сам быстро юркнул под дверь и…
Оказался перед глазами маленькой девушки, спрятавшей свои волосы под причудливым убором, ноги которой были босыми, а платье не украшалось ничем.
Он только и спрашивал себя, как такую нищенку пустили в замок, хотя правителей что-то в нем давно он не помнил; нечто другое кольнуло его: незнакомка была невидящей и робко вынуждена была странным образом стоять возле трона, с которого вскочила, дрожа всем телом (очевидно, услышав гул нападения); а у двери с дикими вскриками уже столпились тролли, которых предательски привели парень со старухою (он ведь просил их спокойно идти и никого не привлекать к его заданию!).
Неимоверно ударило в сердце чувство, что он не простит себе видеть их издевательств над столь беззащитной, ни в чем не виновной, пусть и загадочной, горожанкой, увы…
Победоносно плясал в руке жезл и дверь вот-вот будет сорвана с петель, девушка только успела спросить: «Уже стучат те двери, что спрятали безвозвратно мой народ? Я иду к нему?», как его холодяще пронзила насквозь догадка: «Это Королева!.... Вот почему она так просто одета – чтобы «быть ближе ко всем», хотя она…. Она вовсе непохожа на остальных, я чувствую, она… и мухи не обидела, в отличие от… Но почему именно меня ее послали искать тролли?».
Ответа не приходилось ждать: дверь жалобно охнула скрипом и отвалилась, в башню чинно ворвалась вся толпа налетчиков, впереди которой деловито выступил Тот, чья, сотворенная из змей борода, алчно зашевелилась со словами: «Ну вот и молодец, дружок!.... Гляди же, с этого момента ты отвечаешь за то, чтобы она не убежала!.... Легко ты можешь дразнить исполнением разных желаний!.... Таков приказ мой тебе, для блага же твоего, чтобы не скучал ты!....».
За этим жезл снова колыхнулся и даже обжег руку, но не выпал из нее, когда перед глазами увеличилась, появившееся на стене башни, щель, и все, что она содержала, стало реальностью – лестницы, по которым носились и пировали тролли, жуткие светильники с темными волосами и глазами…
Он сопротивлялся подталкиванием гула, исходящего из жуткого магического орудия в его руках, но снова больно кольнула острая концовка жезла, и он изнеможенно выкрикнул в пустоту: «Чего же ты хочешь?» и… содрогнулся, услышав ответ Королевы, скромно ответившей: «Увидеть бы мне хоть малость того, что тут, куда суждено попасть…».
И возникло приятное жжение внутри, но… почему же он боится исполнить такое простое желание?
Его мысль стремительно летела ввысь, вдаль от мрака и мрачных атрибутов застывшего мира ядовитой темноты облаков, но ощущала только душные лукавые ответные усмешки троллей на нее, хотя…
Они не в силах были остановить его, и легонькое касание жезлом век Королевы прояснили ее взор… по-прежнему смотрящий застывши вперед и не понимающий своей счастливой свободы.
Ему даже стало страшно: «Почему ты стоишь на одном месте?... Теперь ты можешь свободно идти, куда хочешь!» - это, как и радостно ожидалось, вызвало словно пробуждение: девушка торопливо стала искать глазами что-то и неожиданно с удивлением посмотрела на свои руки, ноги, с искренней радостью еще раз осторожно осмотрела все…
«Какой удивительный сон! - тихо проговорила она. – Как будто помнится, что все это всегда было, и все же впервые вижу это я!»; чем вызвала его безмолвное оцепенение: ее жизнь, кроткая и дивная, мистически началась с чистого листа; так почему же… Тот так жаждал ее сломать ради забавы?...
Увы, ни звука ему не пришлось услышать, в ответ, по сути этого вопроса: Тот только довольно перебирал бороду и сговорнически косился в сторону верных слуг – парня и старухи, нетерпеливо чуть слышно клацающих зубами; потом внезапно резко повернулся и, наконец, произнес: «За то, что ты так послушно волю мою выполняешь, разрешаю я тебе гулять с Королевой по моим владениям!.... Пускай оденет туфли, что по чину ей, в подарок мною данные!... Принесите!».
Перед глазами появились восхитительные туфли, выточенные волшебным мастером из белого золота и украшенные жемчужными пряжками, которые очень подходили к простенькому платью, удивленно принявшей подарок, Королевы…
Он помнит, словно только что отчеканенный миг Часов, эти мгновения, которые переливались вдохновленной тишиной прогулок… среди визга и грохота пирующих троллей; упоительными беседами… сквозь мрак; неповторимой сказкой всех светлячков радуги и звездных мостов… возникших среди привычно разбросанных и поломанных награбленных ценностей, булькающих колб и теней; все, когда до него доносился ее бодрый и простой голос, улыбка, аккуратное любопытство ее маленьких глаз и перезвон легких шагов…
Почему он так поздно заметил, как словно отрывает его, от этого необыкновенного, такого долгожданного в глубине и простого мига, черный жезл, чуть ли не в полную силу смеющийся от того, что Королева необъяснимо стала слабой, ей больно было ступать, хотелось все время лежать и при этом…. она чуть не плача встревожено говорила, что «туфельки словно вытягивают» из нее жизнь, ей «страшно, как никогда потому, что все только началось и все как-то грустно, пугающе убегает!».
И ему показалось, что он в отвращении убегает от самого себя, но не может, поскольку среди засасывающей мрачности лжи Того ( «Ну ничего, пройдет слабость… Да и получили же вы удовольствие от прогулок, вот от них все!... Зато парень мой сможет пауков выращивать вьючных для нас!...») снова засиял подозрительный, но рассеивающимся в отчаянии, огонек в голосе, гулко шелестящим сквозь змей бороды: «Впрочем, чтобы тебя утешить, пускай Королева оденет сшитую нами накидку: она согреет в наших холодных залах и быстро бедняжке возвратит здоровье!»
Он, сдавленно стараясь перекричать свою тревогу, не глядя, схватил поднесенную накидку из парчи, отливающей серебром и редкого меха, спеша скорее предложить ее дрожащей в бессильном ознобе Королеве, которая робко надела накидку и сразу почувствовала себя лучше, окрепла…
И снова тогда, для него, заглянуло в ржавые решетки солнце словно глаз единорога и кокетливых плясок эльфов, что невидимо умоляли Королеву еще раз прочитать им, сочиненные ею, стихи и мелодии, забрать себе для нарядов ее дивные крохотные цветочки из ткани и бисера (что тролли намеревались уже было бездумно выкинуть в пропасть).
Но прозрачные руки оттуда будто снимали с нее сон все чаще и чаще, она часто плакала и дрожала без причины, вскакивала и бежала по направлению мнимого зова; заикаясь, без умолку все чаще говорила о «страшном, неуклюжем человечке, который хочет забрать назад свои подарки» и ее в придачу.
От этих речей он также про себя начинал верить, что «руки Того и с него все заберут, но… только после Королевы, чего допустить нельзя».
Мрак горделиво уже много раз провожал его мутными глазами, смеясь втихаря над тем, как им ищутся травы для приготовления лекарства (их бестолковые тролли давно сожгли), прячутся блики тумана от его тревожных шагов, сторожащих чуткий ее сон, невыносимо-медленно и резко разрывалось сердце от догадок про…
Того, кто довольно потягивался на троне, покрытом, отталкивающе выглядящей, тиной и красной вязкой жидкостью, делая, ухмыляясь вид, что не слышит обвинений в устройстве страданий Королевы и фамильярно трепля старуху, у которой глаза налились цветом, за железные ногти; что-то постоянно нашептывающей на ухо, потонувшее в волосах, подобных бороде.
Эта носительница шипящих змей вновь всколыхнулась после напряженного гула, сквозь выжидающее молчание. «Вижу я, что ты огорчен, и доложили мне, что преследуют Ее Высочество кошмары (видать, ослепил ей мысли блеск накидки нашей) ну, это… Печально, да, но… развеселись, раздели радость, прозревшей от этого, старухи нашей!... И знай, что в благодарность Королеве, она достала дивный мед – нет слаще его, да и рассудок он вмиг исцелит!...»
Он отчетливо слышит стон совести внутри себя до сих пор, разразившийся с того момента, когда… что-то ему шептало об «недопустимости выполнить этот приказ; ведь он принесет беду Королеве», оно же заслонялось магически навевающимися картинами того, как она выпьет мед и снова станет радостной и мечтательной, тихой и счастливой – что же иное обещали ему льстивые улыбки Того, кто уже протянул чашу, выкованную из неведомого переливающегося всеми цветами металла, усыпанную слепящими драгоценными камнями, до края наполненную дивно-чистым и искрящимся напитком, от которого, казалось, так и веяло согревающим и успокаивающим солнышком? Однако…
«…Нет солнца в мире подлого мрака!» - эта мысль отчетливо проносится сейчас в его голове, когда, наблюдая суетливый рой шумных огней движения стрелок Часов, перед ним предстали убегающие вновь туда нити всего ужасного и невыразимо-согревающего среди духоты: нечто, что дарило ему каждый вздох, заковало предрассудки в истерически визжащую и силящуюся вырваться дверцу сомнения; он поспешил отнести чашу Королеве.
Она чуть отпила и шокировано закричала: ведь в это же время завертелся жезл и выпустил маленький темно-красный огонек, достаточно ярко осветивший вдруг всю залу – повсюду были лестницы, разбросан хлам, жуткие окна и колонны с мелькающими миражами, недобро попадался на глаза железный холодной темноты саркофаг, и мелькали тролли, обступали со всех сторон.
Королева испуганно отступила назад и легонько столкнулась с ним, впервые заметила, постоянно скрываемые во тьме, его черты, чуть испорченные темной пылью.
Ей стало жутко даже стоять рядом с ним, и потому она предпочла доверчиво подбежать к Тому, кто самодовольно потирал руки, шуршащие словно лязгом под слова: «Ну, что же дружок, вот ты и выполнил мое главное желание… Теперь ты – один из нас и волен делать, что вздумается; хоть уйти!... А с Королевой мне надобно поговорить без твоего надзору; прошу, займи себя чем другим в месте другом, ведь теперь ты волен...»
Но он остался на месте, с горечью ощущая близкое клацанье захлопывающегося капкана, продолжавшего шелестеть гулко змеями из бороды, в такт голосу, произносящего: «Ну, ладно, не хочешь – оставайся здесь… Да кстати, и плевое дело есть для тебя: ты должен Королеву приковать к саркофагу, чтобы смогла она безболезненно слиться со змеями из бороды моей… А позже, когда они встанут на ноги, можешь смело кинуть ее внутрь саркофага; и переплавить, скажем, в статую какую… Ведь жаль бесследно исчезать красавице, что столько раз выручала нас!...».
И дальше он почти не слышал кокетливый спор змей, грозившихся приблизится к ноге и получить полную силу («Иди сюда, помощница, почетная благодарность это!..» - «Но я не помогала, мне он помогал!» - «Ты доверилась одному из нас, чего же ты ждала?... И что ты видишь после меда?» - «Здесь все страшно!» - «Да у тебя рассудок нездоровый, раз от меда красивше все не стало!... Итак, решена участь твоя… А через саркофаг ко всему привыкнешь, и если послушной будешь, как он – одной из нас величаться будешь!...» - «А я не хочу быть с вами!» - «Но пути другого нет, ведь люди оставили тебя; мы же принять всегда готовы!...» - «Мое место среди людей!» - «Неправда – Королева ты, тем и отличаешься! И приняла ты дары, тебя достойные, значит… Согласна с этим ты!... Ну что же медлишь?» - «Я боюсь!» - «Напрасно, ведь через саркофаг, обретешь ты волю и силу магии, лишь нам, троллям доступным!... Иди же..» - «Нет!...».).
Только очутились им моменты страха, неимоверного, когда на его глазах Тот внезапно заскрежетал зубами и отдал приказ силой привести Королеву к саркофагу.
Это была минута приятного ощущения следов ранок (он сломал жезл, преодолевая его невидимый огонь и попытки вырваться из руки), совсем потерявшая, впоследствии, сам отголосок звериного визга змей из, тающей навек, бороды: «О, неблагодарный! Лишь миг воли дал тебе (а следовало бы давно тебя без жалости непоправимо наказать на непослушание мерзкое!)… А мог бы всем завладеть, чего желал, что угадывал в предсказаниях змеек неокрепших!!... Пускай же, предатель, слуги поймут верно мою великую боль и возвратят тебе ее стократно!!...»
Он уже не помнит, что в его мучительно-быстро и странно-крепко усыпила стрела.
Только видит, как навсегда рушится замок троллей, как стирается, бабочкой солнышка, их зловещая щель и… как Королева забавно смотрит на простенькое платье, босые ножки, оживляющуюся природу и жизнь ее королевства и людей, бегущих к ней с радостными возгласами…
Они уже не слышны для него, сквозь шум огней движений стрелок; только теплая тень ее взгляда закралась в темном углу медленно тикающих Часов…
7. gaze - 20 ноября 2011 — 14:49 - перейти к сообщению
Нечто… Ниндзя

…Никогда не давало покоя для простой жизни тумана и усталого гула улиц.
Где-то в них построено его убежище, выраженное только холодным мраком тоннеля, ободранными ступеньками и темными занавесами.
За ними все и… проходит – тик нравов и, медленно заливающих все ночью, мыслей, лишь магическим образом превратившихся…
В осторожное шуршание мыши, небрежно бегающей по складкам множества, запылившихся и задетых паутиной, платьев…
Почти что кукол, только с человеческий рост и с испуганными застывшими слезами, спрятанным за пудрой и краской, что насмешливо покрывала… лица; среди которых выделялись два, наверное, неосторожно сказавших железно-завистливым искрам огня о том, как когда-то, в сказочном прошлом, родились из алмазов одной, кристально-чистой воды….
Потом к ней жадно пришли все, кто не знал, чем отвлечь себя от блеска золотой скуки – тем, кому привычно вдыхать воздух через маску, застывать в танце и упиваться движением, сидя за призрачными яствами.
Они спешили доказать, что приручили солнце, равнодушно оставляя его маленькие, трудолюбиво жужжащие лучики без крова, который все зовет ветер…
А тот боялся даже шепнуть, перебив их толки и смех, зная, как жутко колют его крылья лезвия…
Их шорох уже приближался к… нему, - больше не удивляющемуся своему многолетнему чуду (его дешевые мячики и воздушные змеи, скоро нанесенная на костюм радуга и почти механическая улыбка приносили ему так незаметно согревающие коричневые мягкостью листья жизни)…
Когда он бродил возле, искрящегося колоннами, убогого здания, увидел там… ее, одну из тех странных, что постоянно стоит одна, в диковинном парике, с невероятно богатом платье, с завязанными повязкой глазами.
Кругом, казалось, не было в тот миг ничего перед его глазами – все перемешалось – густая синева позднего вечера, выделяющиеся из толпы девицы: те, что, рисуясь, стояли между колон, тоже в богатых платьях, в париках, радующиеся, когда к ним подходили разные ослепляющие тени дворца, снимали с их глаз такие же повязки; и те, что сами увлекали зазевавшихся прохожих, предлагая снять повязки, тем «открыть глаза и вместе с этим тайные миры»…
Всем этим руководила женщина с сомнительным лицом с безобразно остриженными волосами, все быстро фиксирующие глаза которой никогда не покрывались повязкой, как у девиц.
Пока они проходили мимо с клиентами, болтали и нетерпеливо прохаживались между колоннами, женщина моментально подскочила к нему и заискивающе спросила:
- Не желайте тоже отведать иных миров?
- Здесь все так скучно, что… по-любому Ваше предложение звучит заманчиво… Почему бы и нет? – небрежно ответил тот, перебирая шарики и украдкой поглядывая в сторону незнакомки - оставшейся, стоять с завязанными глазами.
- Я смотрю, Вы уже присмотрели себе того, кто Вам их откроет! – обрадовано догадалась собеседница, прочитав лишь мимолетность, - Сейчас….
С этими словами она устремилась к незнакомке, грубо схватила ее за руку и спросила с расстояния:
- Может, вызовете золотой дождик, пока никого нет? И тогда она вам все откроет…
Его насторожил дух, витающий, скрипяще-темной, наворачивающейся синевой жуткого, над сказанным, но… нечто уже невидимо притаилось за его сердцем, сверкнуло глазами, и от этого он непроизвольно явил вышеупомянутое явление.
Когда же его блестящие блики были поспешно укрыты одеялом из пыльных, льняных и заплатанных тучек женщины, она довольно улыбнулась и сказала:
- Ну, желаю вам интересного путешествия по неизведанным, дивным мирам! – и, подойдя вплотную к незнакомке, сняла повязку, и, четко процедив на ухо: «Попробуй только мне хоть в этот раз чем-то не угодить клиенту, залежавшаяся кукла!... Ух, я тебе тогда дам!...», отпустила ее руку.
Вместе с этим его сомнения все росли, но след от призрачно-красной молнии взгляда нечто и стук высохших капель золотого дождя вынудили сказать:
- Ну что ж, веди меня!...
Незнакомка привела его, сквозь туннели мрачных коридоров, плохо освещенных и пропитанных душными ароматами; к дверям, будто вырезанными из… тусклого стекла, за которым едва четко видны были безобразные ухмылки тех, кто, наверное, уже потерял нить настоящего стука сердца; все эпохи словно перемешались в одинаковом и диком танце, уводящим от всего на свете столпами застывших окошек в страхи и желания, сковывающим игрой мрамора на флейтах мрака…
Перед дверями стояли неподвижно чуть ли не одинаковые женщины в шарфах и золотых украшениях, и по их лицам было видно, что все, происходящее за дверьми, им привычно и они просто, с вялым удовлетворением от этого, стоят в своих кругах дел.
Его спутница попыталась попросить открыть двери, но отступила: за ними хаотичные движения усилились, охранявшие их женщины как-то недобро, предупреждающе дотронулись до складок шарфа на поясе; а в этот миг… какие-то едва уловимые искры разочарования и шока четко впились в его разум, при расстроено звучащей реплике, исчезающей во тьме, незнакомки: «Не пускают… Но… Ведь Вам понравилась игра представителей тех миров, что за этими дверями… Ведь за ними все видно!.... Прощайте, мне надо спешить!»
- Передо мною только приоткрыли двери того, что я искал… И уже стремятся захлопнуть навсегда, когда мною не получено его тепла?... Я этого так не оставлю!.... - разбито прошептал тот, бросив шарик в двери, совсем не опасаясь, что их осколки заденут обитателей или причудливую стражу, не моргнувшую ни глазом; и все же…
…Нечто не пролетело бесшумно сквозь звон разбитого стекла, оно напустило на него тонкий темный туман оцепенения и, обещающе улыбаясь, кольнуло его бездонное отражение, обрамленное куцей маской из тусклых красочных месяцев; наполнило его шарики затягивающим в свое убежище ветром, а воздушных змеев – жуткими крыльями с лезвиями; он же словно…
Только и слышал голос из них: «Теперь и ты можешь показать всем свои миры!... Пускай же они уничтожат твоих конкуренток, замани их, не выпускай никогда их!… Играй с ними, как хочешь, но и поступай так; и ты будешь счастливее их!...»
Об шагах этого тайного смеха из глубины, словно робкое чириканье, на цыпочках пронеслась, через ступеньки четырех вечных вееров, догадка среди всех слоев населения, и даже напуганных девиц, впервые пожалевших о том, что дали завязать себе глаза повязкой.
- Представляете? – распространялась, дрожа всем телом, одна из них, не слушая понукания клиента, - Нечто уже забрало столько девочек и девушек, а никто не знает, как его поймать!.... Говорят, оно заманивает их большими красивыми куклами, переливающимися шариками и, всех оттенков цветов, воздушными змеями, а потом превращает в танцующие картинки!....
- А после нечто превращается в арлекина и предлагает покупать другим девочкам и девушкам эти картинки, якобы они откроют им «глаза и вместе с этим тайные миры» чтобы потом похитить, забрать у них все и съесть!.... – пискнула от страха другая.
- Что?! – встрепенулась третья, прежде поправлявшая свой наряд, очнувшаяся под дуновением терзающих сердце воспоминаний, - Что ты сказала?!
- То, что говорило нечто… ну, в образе арлекина: «Купите танцующую картинку, она откроет Вам глаза и вместе с этим тайные миры!...».
- Так это был он!.... – эхом отозвалась спрашивающая и, сорвавшись с места, побежала на улицу, вовсе не обращая внимания на оклики: «Стой, а хозяйка?!... Тебе голову оторвут, вернись!...».
Она не слушала никого, кроме своей памяти, тревожно выбивающую такт мрака, из которого… солнечной бабочкой всплывал встревоженный голос ее сестры:
- Я так взволнованна… Сегодня мне приходилось обслуживать одного арлекина, так он остался недоволен: нас не пустили за стеклянные двери, я торопилась, потому все сделала наспех (да и без пропуска в эти двери ничего целиком не вышло бы), но он… Ты бы видела, как изменилось его странно-доверчивое лицо!.... Сестра, я… Я его боюсь!
- Глупенькая, нашла, за что переживать! – когда-то ответила она ей, - Какой-то арлекин захотел чего-то всерхнапридуманного и феерического от тебя, при твоей ситуации и способностях; не увидел собственных притянутых фантазий, глупо винит тебя… А ты, наивная, принимаешь все это близко к сердцу? Полно, дорогая!.... Он не стоит твоих волнений!....
- Ты меня не поняла! – перебила та, теребя дрожащими руками повязку, - Я действительно его боюсь, ведь он сказал, что еще придет за тем, чего желал… Но что это?... Мне страшно от его слов, сестра… Помоги мне, защити от него!...
…«Не успела!» - будто под стук колокола и гул тумана переворачивается страница мгновений и… все заливает беспросветно-застывшим в духоте светом – она, не дождавшись своей сестры с привычных дел, бродила по городу в поисках и наткнулась на… его сжатую улыбку, разноцветную бабочку в костюме, украшенную булавкой в виде бледного месяца в темном овале; облака из искристых шариков и воздушных змеев вокруг него и….
Темного, едва блестящего стекла, за которым под, натянутую весельем, музыку вращались по кругу… куклы, размером с человека, одетые в платья и парики; почти как живые!
- Что-то Вас опечалило? – послышался его загадочный голос, зловеще оттененный еще и едва слышным, почти прозрачным воем, - Если да, то купите куколку; она Вас развеселит.
- Я спешу! – осеклась она, постоянно озираясь по сторонам, ища глазами пропавшую сестру.
- Все спешат-спешат…. – продолжал он, вяло и дразня, играя шариками, - Вот потому и золотой дождь быстро смыл с жизни все краски… А посмотрите, какие они на моих змеях!.... Не правда ли, они славно летают?....
И она невольно остановилась, устремила глаза на него, его шарики и кукол; больше… не в силах их оторвать – все любовалась ими, все возвращалась к нему, позволяя окружать себя его чудесами, стремясь отвлечься от горя пропажи сестры; открывая для себя миры дивной, почти тускло-радужной, феерии, где нечто победоносно кривлялось с веселыми возгласами… шуршания бумажными облачками и конфетными цветами…
…«Это ведь было неважно!» - теперь жжется внутри нее мысль, когда время шло, душа не желала засыпать под наляпистым одеялом из его разноцветных жемчужных ленточек: сестра все не возвращалась, дни проходили холодящей пылью.
Ночи к ней словно как тревожно стучались в двери кричащие неким отголоском круга танцующих кукол, темный, чем-то щемяще знакомый и зовущий родным эхом, поясок на платье одной из которых почему-то окунал в один и тот же лабиринт тревоги…
Как будто она смотрит через глаза «того арлекина» и он уверяет ее, что «бывшая такой дивной незнакомка не оставила ему выбора…», что он «бессилен перед желанием открыть для всех свои миры и не потерять их самому»….
А в этот момент из дальних углов слышался скрежет и мелькали чьи-то жуткие шаги; он запускал воздушных змеев в воздух, ее сестра же, в мокром и дрожащем платье, пытается убежать по канату от них, отказываясь хвататься за их разноцветные шлейфы, но падала прямо… сквозь стекло, которое он держал в руках, стараясь не смотреть на растоптанную повязку…
В один момент она больно ударила по памяти и заставила ее еще раз приглядываться к приятно-медленно мучительному хороводу миров, чтобы заметить, как он водил ее по лестницам тропических цветов, пускал в лодку звездного озерца с тусклым туманом, но…
Никогда не пускал ее к темному занавесу, испачканного лунным светом, словно повязка все еще не вернувшейся сестры…
Это резко перевернуло циферблат шипящих в дали стрелок часов и глухим покачиванием маятника заточенных голосов, разбудило ее, бросило в холодный пот от… манящих, его маленькими прыгающими барабанчиками, движений рук нечто и повело, минуя лимонный водопад и ватных легко поющих зверей, к занавесу, в котором, к….
Появившейся непонятно откуда колонне была привязана ее сестра, на груди у которой так невозвратимо расцвет огненно-алый цветок.
Она была шокирована и с плачем бросилась, непроизвольно лепеча лишь одно:
- Сестра, почему ты мне не сказала, что поясок на талии куколки был твоей повязкой?.... Что он с тобой сделал? Что это было?
- Нечто! – отчеканил голос позади нее.
Она обернулась и увидела… женщину, с сомнительным лицом с безобразно остриженными волосами, все быстро фиксирующие глаза которой никогда не покрывались повязкой. – А тебе какое дело теперь?... Хочешь, чтобы тебя постигла та же участь?...
- Хозяйка? – переспросила та, протирая кулачками свои глаза и не веря им, ровно как и странным, для ее ушей, речам - Что Вы тут делаете?.... Что это у Вас в руках? – ее взгляд остановился на пистолете, сжатом в руках женщины.
- То, что грозит и тебе, если ты не… - начала было его владелица.
- Не могу поверить!... За что вы ее убили?!
- Ну, слушай! – на удивление любезно ответила женщина, присев на ступеньку, - в один день приходит она и говорит: «Мне страшно, я не хочу больше заниматься делом, к которому Вы меня приучили!...».
Я, разумеется, очень рассердилась, ведь я ее пою, кормлю, одеваю, крышу над головой даю, на она мне нос воротит!...
«Что за чушь ты несешь?!... - сказала я. – Ты пьяна что ли?!».
«Это арлекин!… - заверещала она мне. – Это он мне угрожал!... Потом являлся в снах и уговаривал отдать должное, но я не соглашалась потому, что не понимала его, боялась, пыталась спрятаться от него за собой… Я не хочу больше ни с ним сталкиваться, ни с кем-то еще другим, тратя на них дразня их тем, что так непросто и таинственно!... Я ухожу от вас!...».
Ах, она неблагодарная, мало того, что неположенным делом занималась, так еще, уволившись, могла и про меня сообщить власти, что это я ее наняла, заставила с арлекином иметь дело…
И я решила: «Пускай же времена вернутся для тебя, слишком успокоившаяся и беспечная ведьма!»… ну и, чего таить, совершила суд над ней, в присутствии других, чтобы им не повадно было такое заявлять…
Но ты-то послушная девочка, ты-то не будешь таких глупостей делать?... Лучше…
Возвращайся ко мне, и… купи куколку; она тебя утешит!...
В этот миг словно что-то рассеялось, от ее эха вскрика: «Вновь ты?!...», она вздрогнула - из темноты уже вышел он, на костюме его были следы волокна веревки.
Он снова открыл, покоившиеся в паутине, ящички и из них посыпались двигающиеся рисунки, снежные карандаши, пишущие в воздухе веселые стишки, и танцующие домики из картона.
- Я не хочу ничего этого знать! – твердо сказала она, отбрасывая от себя эти дива и отодвигаясь к, привязанной навек, сестре, - Можешь не тратить силы на свою мишуру, и выпустить меня навсегда ведь… это все ты, убийца!
Он не изменился в лице, но тень страха перед… приближающимся, к нему из мрака, нечто, проскользнула в пересекшихся цветных месяцах его щек.
- Я тебя не выпущу, иначе мои миры, которые нелегко было создать, пропадут без того, кто будет на них глядеть и с ними играть; кто сможет защитить их от нечто… Да и чем они плохи?… Останься, и они будут жить для тебя…
- Их создать было омерзительно легко! – возразила ему она, ища лопатками дверь, - Ты никогда не получишь своего, мучая и лишая всего других!...
- Но… другие живут себе спокойно в душном городе, где цветет бордовым цветом скука! – устремился он за ней, прихватив с собой самые драгоценные чудеса, что у него были – стекло, в котором улыбалась, разговаривала и смеялась, танцевала та, что… неподвижно теперь глядела в сторону родного дома, сестры, не в силах вырваться из веревок и огня железного зверька. – А со мной ты снова можешь увидеть все, что захочешь, я исполню все твои желания… Не вини меня, что она теперь такая тихая, взгляни сюда – она снова говорит с тобой и танцует!....
- Ах, подлый, ты еще хочешь поиграть моими чувствами, мною?... Никогда я не позволю тебе это сделать!!!... Пусти! – закричала та, пытаясь высвободиться из схвативших ее железных цепей, выросших из двери.
- Пойми: нечто не отнимет тебя у меня, пока ты будешь глядеть в мои миры; они тогда снова вернут городу радость… Cмотри только в них, не заглядывай в темноту дверей, за которыми притаилось, следит за мной, ждет, когда я останусь один без своих миров и того, кто отвернется от них, кто уже слишком приятно-много от меня взял; подкрадывается за ними... - тихо произнес он, приближаясь с подносом, полным ватрушек и соков.
- …Все, что мне давало настоящее счастье и жизнь! – из последних сил твердо сказала она, медленно задыхаясь под давящими цепями. – Я вовсе не боюсь смотреть туда; это лучше чем твои фальшивые облачка!... Знай, трус, что невозможно убежать от прилетающего вихря круга; и в нем есть… у города свой мир, у меня - свой!!!... Нечто и ты не украдут их!!!....
- Ты не знаешь того, что, на погибель мою, знаю я!... - дрожащим тоном произнес он, подходя быстрым шагом еще ближе, - Нечто – опасное создание, это явление, которое беспощадно разбивает мечты!.... Твои дивные мечты, что для меня ценнее и живительнее для моих миров?... Хочешь ли быть с ними?... – произнес он, исчезая неожиданно во тьме
- Они уже не важны, ведь я открою глаза, двери навстречу пусть серому, но знакомому и родному мне, мостику мрака, покидаю твои разбитые картинки!… – едва слышно произнесла она, преданно посмотрев на, так похожую сейчас на нее, сестру перед тем, как…
Возник вдруг неестественный, нарастающий, глухой и дребезжащий вой в его голосе, проговоривший: «Не смей!... Ты увидела мои миры, ты всегда должна быть с ними, хотя бы в благодарность тому, кто их создал и вернул тебе сестру!... Не выпускай нечто, оно и тебя погубит!... Посмотри на мои шарики, и я отпущу цепи, укрою тебя, все подарю… Послушайся меня, не то нечто заберет тебя!...».
- Пусть! - ответила она, рассеяно подхватив словно не-его, удаляющийся в, засасывающей его, тьме, голос, прорычавший: «Купите куколку, она откроет Вам глаза и вместе с этим тайные миры!».
Но будто клетки потолка, украшенные узором паутины теней, захлопнулись от щелчка его пальцев, казалось, насильно поднявшихся это совершить на ее ответ: «Никогда!».
И от него, словно из чьего-то усилившегося, близкого грохота, соткались стеклянные двери и сторожившие их женщины…
Сначала ухмылялись на ее просьбы: «Что же вы стали?! Ловите его, не то он и вас погубит, и всех, кто за дверьми!.... Позовите их, пусть они выйдут, задумаются, ведь… Он еще может и к ним подкрасться!... Ловите его, грязного… арлекина - убийцу!... Ну?!...».
Потом они лишь гордо хмыкнули: «Не мешай!» и… вновь зажгли стремительный жадный железно и больно цветок, погрузивший ее в странный сон…
В нем она наверное, увидит свою сестру и с изумлением поглядит на… разлетевшийся на осколки кристалл…
Сердца… его, распластавшегося на полу с гримасой ужаса и отчаяния; поймет ли она, что он увидел не просто свое отражение, но и ее слезы, капающие и…
С его раскрашенных щек, прогнавшие повязку безумия с его глаз и зовущие ушедшее эхо, скрывающее, туманом из листьев синевы, удаляющиеся шаги нечто…
8. gaze - 27 ноября 2011 — 23:19 - перейти к сообщению
Загадка… Крутой

…- Когда-то все были простыми и счастливыми – трудолюбивыми, честными, кроткими и добрыми. – по испуганным глазам и шепоту Нищенки было видно, что все произносимое являлось чем-то вроде тайны, которую не позволялось разглашать, -
Но что-то случилось странное, даже страшное, и унесло их в далекую, живую и радужную, черно-белую башню; такую, которой никогда не было: без крыши и ступеней, без кирпичей…
А ведь она стоит и посылает невидимок, забирающих все больше и больше сердец, умов, душ…
- Что же это за башня? – спросила Богачка, дрожаще прижимая к себе кошелек из белого меха, - И кто в ней живет, кому нужно губить людей?
- Я не знаю… - тихо ответила та, обрадовавшись, что впервые над ней не насмеялись и не пнули ногой за рассказ, любому кажущийся выдумкой. – Неужели ты и вправду решила отправиться туда, чтобы освободить ее пленников?....
…И тут что-то промелькнуло в сознании Нищенки, жадно торопившееся украсть ее огонек надежды на простой ответ, она не могла понять, что именно, но все еще пыталась отмахнуться от догадки, больно упавшей на слух слепяще-звучащей репликой ее собеседницы: «А что в этом сложного, ведь у меня есть золото, с помощью которого я договорюсь с хозяином башни… Покажи путь, за это получишь награду!»
- Мне не нужна награда! – скромно отвечала Нищенка, в силу своих юных лет все боящаяся надвигающейся ночи, ежась по этой причине от страха и холода, - Приближается темнота, лучше тебе переждать…
- И не подумаю! – Богачка потеряла терпение. – Я не привыкла что-то откладывать «на потом», без этого не было бы моих сокровищ!... Отправлюсь сейчас же!...
- Может, перекусишь перед нелегкой дорогой? – гостеприимно спросила Нищенка, доставая краюшку хлеба. – Я охотно поделюсь с тобою…
- Вот еще! – фыркнула лишь та, отскочив в сторону, - Есть сухие крошки!... Да я быстрее насыщусь от подаренных конфет и лимонада, более достойных, чем твои объедки!... Прощай и не смей меня преследовать, донимать своими жалкими сказками и советами – у меня есть приборы, с помощью которых я все сама смогу!...
С этими словами Богачка села на, украшенную драгоценностями, почти белоснежную, лошадь и ускакала от Нищенки, бросив ей монету в знак благодарности...
…Какой-то искусственной и скоропостижной, как мелькающие вдали, забавляющие стены; где стрелки часов стираются и падают в темноту с глухим, жутким лязгом, шумом…
…Сквозь него, задремавшая Нищенка увидела огромную вывеску на столбе противоположной стороны улицы, гласившую щелкающим голосом некой маски, скрывшейся за тенями башни: «Если хотите вернуть Богачку, принесите мне все, что имеете!»
- Я так и знала, что не приведет к добру затея бедной девушки, понадеявшейся на золото!...
Не хватало еще, чтобы и другие из-за моей неосмотрительности попали в беду!...
Сейчас сорву эту картинку, чтобы не смогла никого заманить в ловушку, потом – отправлюсь выручать бедняжку! – сказала сама себе Нищенка и принялась сдирать вывеску со столба.
Ее остановила рука сурового мужчины с огромным мечом на поясе.
- Безобразничаем? – отчеканил он, отталкивая Нищенку от столба, - А вот я сейчас отведу тебя в темницу и покажу, как эстетику улицы портить.
В этот миг глубоко внутри ее, почти не помнящей грубого отталкивания девушки, со слабыми бледными руками, вновь зазвенел колокольчик веры, подкрепленной диковинными словами мужчины, отозвашегося на ее рассказ о случившемся: «Что за чушь?... Доказано, что все подвластно науке!... Но если все это правда, награжу тебя высшей ученной степенью!...».
- Не надо мне ученной степени! – горячо ответила Нищенка, доверчиво отступая перед ним, - Как надумаете идти в башню, идите на зов темно-синего огонька, он появляется как раз в ночи и, если Вы будете ласковым с ним, огонек укажет путь!...
Увы, как ни грустно, а пришлось ей наблюдать тихий-тихий гул разочарования, улетающий синим следом в темный ветер – мужчина рассмеялся.
- Что за суеверия! – воскликнул он, подавая Нищенке, с видом поспешной, испуганной ласки, красивую толстую книгу – Вот поэтому нужно знать астрономию с географией, чтобы не пугаться, наслушавшись белых небылиц!... Я по звездам найду башню, не задерживай меня, пока их хорошо видно на небе…
- Но что, если хозяин башни заточит и Вас в плен, опутав ловушками и головоломками?... Может, лучше возьмете меня с собой; я помогу?…– спросила девушка, от чего-то ощущая боль в сердце и не отпускавшая его руку.
- Отвяжись, глупая девчонка! – вновь оттолкнул ее мужчина, любовно гладя листы с таблицами и схемами. – Отойди, дай сосредоточиться с мыслями… Я конечно, же отгадаю все головоломки, ведь знаю все науки, все!....
После этого он взгромоздился на, нелепо улыбнувшегося ему, механического дракона и с довольным видом улетел в сторону башни…
…Все смеялось что-то глубоко в ее недрах, вдали от спутавшихся дорог, домов и потоков людей, безразлично проходящих мимо Нищенки, устало бросая с чувством спокойного благородства монеты называя ее «сумасшедшей».
Она же ждала, когда туман, как на зло, окутавший сонный город, рассеется, и готовилась выбежать навстречу дороге к башне, с почти детским, свойственным ее годам, любопытством, мечтами и раздумьями распутывая клубок ее радужно-черно-белой загадки; уже замечая на туманном горизонте, вновь показавшийся, печально-ясный глаз правды…
…Его заслонили ярко-голубые глаза, дивно-блестяще разодетого юноши, в блестящей пудре и в причудливом головном уборе, с беспечной улыбкой склонившегося над Нищенкой.
- Все ушли на мое представление, а ты сидишь и грустишь… Я не начну своей игры, пока не увижу тебя на ней, радостной!... В чем дело?
- Зачем Вам знать! – вежливо ответила Нищенка, от робости долго не решаясь брать от парня протянутую, усыпанную звездочками, розу. – У Вас своя жизнь, свое любимое дело… Сегодня оно Вас снова ждет, идите же и отдайтесь его приятному, согревающему ветерку!...
- Нет я не уйду, пока не узнаю, что тебя заставило задуматься и быть печальной! – упрямо-смешно сморщил нос тот, от рвения присев поудобнее на корточки и приготовившись слушать.
- Пропали, неизвестно почему, в одной, радужно-черно-белой башне, люди; затем - Богачка, - как можно быстрее, старалась поведать Нищенка, краснея от осознания нелепой правды рассказа. – Я хотела идти за ней, но настала холодная ночь…
Думала перебороть ее и все же отправиться в путь, как меня остановил; устремился за пропавшими, ученый; решила догнать его, но нашел туман…
Сейчас же он развеялся, и я готова идти к башне…
А вы ступайте, вас ждут; забудьте все, что слышали от меня!...
- Действительно загадка с этой башней! – бодро, неожиданно произнес собеседник, весело вскакивая на ноги, - Разгадаю-ка я ее, наберусь опыта; будет, что потом людям показать, тебе рассказать…
- Но как Вы освободите пленников, не имея оружия сокрушить башню? – тревожно спросила Нищенка, не желая, чтобы легкомысленность завела в душные воды и этого добродушного незнакомца.
- Мое умение отвлечь от мыслей – самое мощное оружие! – уверенно сказал тот и, подхватив чемоданчик с масками, костюмами, выкрикнул на прощание: - Представление пока отменяется – я иду сыграть героя по-настоящему!... Жди!
Это было последним, что скупо впитала пыль дороги, скептически провожая, немыми глазами, колеса его велосипеда; скрывшегося за огнями сердито-уснувшего города…
…Он, как ни в чем не бывало, оглашался привычными красками смены круга стрелок, слабо подергивающихся и этим самым напоминая, что…
…В башне нет никаких колдунов, нет хозяина, только застывшие лица людей перед ее окошками, странно вывернутыми во внутрь холодных стен...
…Нищенка еще раз провела по ним рукою – они будто сотканы из застывшего внимания…
…Его эхо блуждало и выглядело причудливо-красивым в невидимых трелях птиц и картинах, двигающихся, разговаривающих, продолжающихся сколько вздумается…
Но они не привлекали Нищенку, тщетно искавшую двери и лестницы в башне – были только страшные темные коробки, приветливо бормочущие, разноцветными огоньками, лживую приближенность к птицам и впускающим, уносящим, качающим всех, кто в них заходил, однако…
Коробки не открывались, а двигающиеся картинки не прекращались, создавая пейзажи из фантастических животных, деловитых жителей диковинных миров на… пустых, холодных стенах, шепча: «А видел ли ты?... А нравится ли тебе?... Хочется ли тебе побыть…».
«Возможно ли это? - ужаснулась Нищенка, в который раз возвращаясь к огромному зеркалу, за которым, сквозь шум мелькали черно-белые ломанные фигуры. – Тут нет ни души, ни дверей, но как же сюда попали люди, где они?...».
Тут ее взгляд различил в хаотичной игре линий испуганное лицо… Богачки, старающейся перекричать шум словами:
«Я пришла, чтобы освободить людей, но как только проникла в башню, передо мною лежала…
…большая куча из алмазов, что заговорила: «Хочешь ты стать богатой еще больше?... Посмотри в это большое зеркало, и твой кошелек из белого меха покажется тебе невзрачной тряпкой – настолько ты всегда будешь жить в роскоши и счастливо!....»…
Алмазы были такими маленькими, так слабо сияли и дружелюбно звенели голосами, что я подумала: «А ведь действительно, что в этом такого - взять больше богатства?… Видно, моего не хватит, чтобы выкупить пленников… Поступлю-ка я, как мне сказали!...»…
Я взглянула в зеркало и… очутилась среди этих линий, которые щекочут, оглушают, а выбраться не дают!.... Видно, быть мне и придется тут вечно, не видать больше простой монетки…».
Нищенка бросилась к зеркалу, чтобы вытащить Богачку, но… едва прикоснувшись к нему, мгновенно упала от щиплющего удара, чего-то быстрого-сверкающего и маленького, незаметного.
«Я же говорил, наука везде, и она выше суеверий!... – с оттенком явной гордости вдруг заметил голос ученого, раздающийся из-за закрытой коробки, с застывшими разноцветными кнопками. – …Пришел сюда, хотел поискать людей как… увидел, что советуют мне, танцующие роботы, масло для моего дракона…
Я подивился чудо-свойствам этого масла, оно на моих глазах придавало неимоверную скорость, выносливость и долговечность механизма; как раз то, что я искал для моего единственного, железного друга!
«А ну этих людей! – подумал я, чувствуя, что не уйду без канистры с этим маслом, - Потерпят они еще, всегда найдутся бездельники, которые испугаются суеверий и побегут их спасать… Куда уж мне этой чепухой заниматься, когда такое редкое масло могут другому отдать!...»
И потребовал я роботов продать мне это масло. «Да пожалуйста! – говорят мне они, - Берите сколько хотите, только оно все за этими дверьми! – и показывают мне на двери этого лифта…
Я зашел и… приклеился к половицам лифта – масло-то тягучим оказалось!... Перепробовал все формулы, а пока выбраться не могу!... Но наука еще мне поможет!»
Нищенка охнула и стала искать глазами длинного лома, чтобы открыть двери лифта, выпустить ученого… но неожиданно замерла, словно громом пораженная.
В шаге от нее стояла, переливающаяся темными красками, витрина с, жуткого вида, манекеном, в котором сочетались и веселые и грустные образы, и старость и детство; даже глаза у него были неодинакового цвета, а кожа переливалась несколькими оттенками.
«Не трогай ничего в этой башне! – прорычал манекен голосом, который невозможно было передать простому и живому ветру с каплей души, - Иначе ты станешь такой же, как и эти создания – он с усилием указал на клетку, обнятую чьими-то огромными, отражающимися, черными руками, в сквозь мелькающие строками, заплетающиеся в паутины, иероглифы, было видно…
…Женщин, выбрасывающих друг на друга магический огонь, чтобы уничтожить деталь одежды или лица, прически, которая казалась лучше той, которой они владели; детей, которые рисковали упасть с, шатких игрушечных, качелей в острые ступени тьмы; стариков, смеющихся и плачущих, кричащих без причины перед пыльными образами денег, флагов, украшений и удовольствий…
«… Мне было слишком легко и весело среди публики и жемчужных декораций… - продолжал рассказывать манекен, приближаясь к Нищенке, - Было столько модных и восхваляемых образов, что я стал накапливать их, играться ими, совсем забыв про людей, похищенных башней!....
Постепенно я превратился в того, кого ты видишь, перебирая день-деньской маски и расшитые золотом костюмы…
Потому говорю: не трогай ничего, почти все тут превращает в монстра!.... Есть только одна безопасная, невзрачная вещь – железный шест, дающий власть над башней…
Но его не получит никто, я этого не позволю: слишком много красивых образов дала мне она!....
Ты многое узнала и, хочешь этого или нет, должна теперь отправиться домой или мне придется уничтожить тебя!...».
Нищенка шокировано прижалась к холодной стене: она узнала в жутком создании, заговорившем с ней, добродушного юношу, подарившего ей розу; и не могла поверить, что злая улыбка башни поработила и его.
«…Есть один выход спасти тебе жизнь! – после паузы внезапно сказал манекен. – Если взять шест и сломать его, я затвердею и рассыплюсь, а все монстры превратятся в веселые картинки, среди них вырежется выход из башни, и ты сможешь уйти…
….Что же ты медлишь?! – вскричал он, страшно-отчаянно сжимая пальцы, почти мраморных, рук, - Я открыл тебе слишком много, чтобы быть вправе уничтожить тебя, и башня толкает меня на этот грязный долг; но…
…Ведь мне не хочется этого делать!... Ломай шест, скорее!...»
Нищенка отчетливо слышала его шаги, как огромные темные руки перестали сжимать клетку и потянулись к манекену.
В одной огромной руке извивалась фиолетовая змея, превращающая мимо пролетающие листья в камни, в другой – фальшиво сияющий ключ от, призрачно замелькавшей среди холодных стен, двери башни.
Несчастный превращенный юноша измученно потянулся к ключу, взглядом умоляя темные руки не выпускать на него жалящую змею.
В ответ на это руки насмешливо кинули ему ярко-желтый нож и указали на... Нищенку.
В этот миг она осознала, что стрелки мгновений стучащего сердца все еще силятся подняться из темноты, жадно сжимающих их рук!
- Время вам не подвластно, не пытайтесь его удержать! – смело крикнула она и, вовсе не обращая внимания на шепоты Богачки и ученого: «Привыкай, башня любит постоянство!», - «Один удар лома по манекену может разломать его, а тебе обеспечить богатства, которые ты даже во сне не видела!...»; кинула лом прямо в…
…Темные руки, которые, поспешно-спокойно, вновь удалялись под потолок башни, к полураспахнутой клетке, из которой создания радостно доказывали Нищенке, что жизнь в клетке миражей гораздо лучше, чем настоящая.
Тем временем, руки, с жутким криком, отпрянули к холодным стенам, завидев, как лом, пролетев сквозь них, сломал цепь, державшую подвешенную клетку; пробил стену башни, впуская этим свет, поспешно зарычали и попытались жадно загородить дыру золотом.
Но оно расплавилось. Тогда руки метнулись и накрыли проникающий солнечный свет, богато расшитыми, костюмами.
Однако они вспыхнули и загорелись; а между тем, солнечные зайчики блуждали по башне, возвращая человеческий облик всем пленникам.
Видя, что к бывшим слугам возвращается воля, созание, ум и изобретательность (они стали плести из одежд, разбросанных в башне и потерявших магическую силу, канаты, спускаться по ним вниз, к настоящей природе и миру); руки зашипели и…
…Прежде чем Богачка, ученый и, дивно-блестяще, разодетый, юноша, успели обернуться, они бросили Нищенке монету, переливающуюся ядовитыми красками и вмиг коснувшуюся ее платья…
От этого его владелица стала рваться выбежать навстречу ребенку, который тянулся к летающей куколке феи, но не могла – ее ноги словно связывались невидимой веревкой.
Из последних сил она подняла камень и бросила его в мираж, уже открывший для маленьких любопытных глазок новую клетку; и…
…С нестерпимой болью ощутила на своей шее и руках упавшие и крепко защелкнувшиеся кандалы, быстро отнимающие у нее силы, нечто, что устрашающе ложилось алыми ободками вокруг их, железно-тускло блестящих, кривляний.
Все освобожденные застыли и смотрели, с жалостью и почтенным гулом мнимого движения, застыв на месте, обливаясь холодным потом и не отрывая, округлившихся от ужаса, глаз; как борется с их неотвратимой силой маленькая, слабая девушка, молящая… не о помощи!
- Руки башни уносятся в тучи и могут вернуться! – кричала она, слабо дергая немеющими ногами и руками, пытаясь порвать кандалы. – Только направьте на них какой-нибудь свет и они расстают навсегда; исчезнут от света!... Это ведь легко: зажгите спичку и направьте ее свет вслед темным рукам – и ужасы башни растают!...
… - Раз она несет такую чушь - значит, она была в холодном помещении и подхватила лихорадку… - сухо распространялась в толпе наблюдающих одна старуха, поспешно удаляясь, прижимая к себе целебные травы, - … Оттого ей надо вызвать врача, вот мой совет!... А мои травы ей не помогут, я вообще плохо понимаю, как их применять!....
- Так ей и надо! – вдруг сказала…Богачка, будто ни в чем не бывало, прихорашиваясь и кокетливо перебирая белый мех своего кошелька, – Раз на ней кандалы – значит, она украла что-то и ее осудили!... Надо позвать полицейского, пусть она отправляется в тюрьму и не смущает своими кривляньями честных людей.
- Что ты такое говоришь?! – ужаснулся юноша, сбрасывая неудобный дивно-блестящий наряд, порываясь пройти сквозь толпу и помочь Нищенке, - Неужели не помнишь, как она хотела вытащить тебя из зеркала; как спасла всех нас?!... Пустите меня к ней, раз сами боитесь снять простые оковы!...
- Подобное заявление доказывает, что ты ее сообщник! – сказал ученый и, в ответ на недоуменные глаза юноши, добавил. – Можешь не строить из себя святого, я юриспруденцией владею в совершенстве.
Этого, весомо звучащего, предложения было достаточно, чтобы толпа развернулась и, оставив Нищенку, с дикими криками принялась гнаться за парнем, который не знал, что делать.
По дороге он споткнулся о кусочки механического дракона ученого, разбившегося о скалы, а теперь, вновь собирающиеся и, подкрепленные дивным маслом, порывающиеся улететь.
«Нет, это лишь неподвижное железо, не выдерживающее вечной красоты и живости природы!» - решил, отдышавшись юноша, и побежал дальше.
За поворотом ему встретилась лошадь Богачки, капризно стоящая перед простым низким бревном и лениво жующая траву.
«Нет, это избалованная кукла роскоши, забывшая, что имеет, кроме красоты, и силу, которую нельзя нежить, избегая малейших препятствий!» - рассудил парень и снова побежал.
У ворот города он наткнулся на свой пестрый велосипед, забытый верный чемоданчик с костюмами и масками, издалека уже обещавшими гонорары и любовь публики; нашептывающие: «Замаскируйся, ведь в другой город!... Что тебе стоит, ведь это так привычно и легко, ведь это принесет тебе старую, достойную жизнь!».
Парень уже хотел повиноваться этому неведомому голосу… хохочущих, в последний раз, из-за туч, темных рук, но его взгляд упал на розу, которую Нищенка, так давно, украдкой кинула ему; перед путешествием к башне!
«Это тоже лишь цветок… - решил он, бережно поднимая розу, - но он напоминает мне о ней, ее честности, храбрости!... Разве могу я просто бежать, оставить ее в беде?!... Как это будет непростительно-низко!.... Вперед, я еще успею ей помочь!».
Ветер этих мыслей, казалось, придал большей силы неутомимым колесам его велосипеда, его надеждам, в которых он приносит еще одно, незаменимое, простое и непритворное волшебство…
…Увы, оно улетает, может, листьями, может, эхом ветра, осторожно треплющего неподвижно застывшие, воздетые к исчезнувшей толпе, руки… Нищенки.
Парень соскочил с велосипеда и бросился к ней; он безуспешно звал ее и аккуратно гладил по волосам – она навек замерла…
…Что могло быть для него больнее, чем осознавать это?
В гуле мелькающих, по этой причине, смятений, им не замечалось, что вновь стелился туман и с факелами прибегают люди.
Он почти не слышит, как они с победоносно-облегченной беспечностью говорят: «Ну вот, что и требовалось доказать: преступники привязаны друг к другу, потому он и вернулся!...», - «Хотел мою лошадь украсть и продать?... Я это видела, не потерплю такого!... И правильно, что тебя отправят в темницу!», - «Что горюешь, одной плутовкой меньше!... Лучше не реви, а вспомни, все что совершил, авось помягче приговор будет!..».
Он видел перед собою только башню, полную масок и лжи, которая вела его к невидимой гибели…
Исчезнувшей, перед простой и необыкновенной, Нищенкой…
…Стук сердца которой навсегда подарил ему свет; дивную загадку, над которой бессильны темные руки, рассеевшейся башни…
9. gaze - 2 декабря 2011 — 22:34 - перейти к сообщению
Фантазия… Любовь...

…Когда-то мне казалась самой дивной и бесконечной радостью, мерцающей правдоподобным огоньком.
Я с удивлением осознаю, что были дни, в которых целые сутки проводил в темных причудливых декорациях и тусклом освещении, наблюдая за улетающими и вновь прилетающими листьями с какими-то фантастическими, чужими мыслями.
Тогда я с усталым интересом старательно окунался в сознание сказочного незнакомца; за пробы выразить которое, надо мною тайком смеялись, с нисхождением поглядывая на огромные накладные темные локоны, скромную шляпу, криво, густо нанесенный грим. Но я терпел все неудобства, связанные с неимоверно сложным сценическим костюмом и длинным, темным плащом ради…
Стремительного, захватывающего мига фантазии, где можно было подчинить себе, пусть и на миг, далекий от скучных понуканий встать в ту или иную позу, произнести слово с той или иной гримасой; от бессонных, из-за стука проезжающих карет, гула шагов, скрипа несмазанных дверей и старых половиц; от скучного звона редких монет...
Я вновь стремительно ищу, сквозь их лязганье, тот мгновение; с изумлением, некоторой тоской гляжу, будто в волшебное зеркало, в нем меня, тогда, совсем крохотного, неуклюжего для своего возраста и профессии, вновь, как в насмешку, грубо швырнули в, должное быть мною выученным, сознание главного, мистического незнакомца; спешившего на бал…
На этом празднике красок и звезд, странно и неприятно отдающих мои, небрежно покрытые густой пудрой, маленькие щеки пустым холодом тумана, я чувствовал полную растерянность и потерю последней капли энтузиазма, смелости: повсюду мелькали, словно как лунные бабочки, перья с нарядов гостей, блестящая радуга из платьев и костюмов, на фоне которых я выглядел чем-то, вроде простенькой тени; переливались фонтаны, наполненные чем-то неестественно-светлым, но, как казалось, очень заманчивым и сладким.
Именно эти фонтаны сначала послужили причиной, наверное, того, что я стоял, бесконечно растерянный и завороженный, судорожно вспоминая, что сейчас атмосфера веселья выветрит остатки выученного и мне попадет. После страхи стали скрытее, мастерски ускользая от меня, шепча: «Нечего бояться, никто тебя не будет требовать выученные слова; веселись!»
Тогда мне щемяще показалось неправильным, плохим слушаться этих слов и я стал, традиционно путаясь в плаще, пробираться к выходу из этого непонятного места, как будто отражающим невидимый выход с подмигивающими окнами и арками; стараясь не слышать привычных улюлюканий толпы.
Из нее выделилась дама в ослепительно-красном платье, приятно улыбающаяся и предлагающая мне потанцевать («Мальчик, что ты стоишь и пугаешься? Тут нечего бояться малышам, все будет хорошо!... Пойдем потанцуем, а потом я тебя, чтобы ты был таким же хорошеньким и радостным, угощу вкусными конфетками, тортами, всем, чем пожелаешь…»).
Мне вновь стало стыдно, что я забыл поприветствовать ее, неудачно отмахнувшись от испуга и произнеся выученную реплику. Женщина посмеивалась и помогала мне танцевать, чувствуя себя так, если бы я был взрослым и она… тоже играла какую-то роль!
Что-то подсказало мне, что я поступаю неосмотрительно, согласившись потанцевать со странной дамой, кокетливо поигрывающей моими крохотными, неумелыми руками.
Нечто спешило открыть темную дверь, которой меня пугали за плохо сделанную работу, зачем-то скалясь умилительным хохотом и одобрительными поощрениями наблюдавших, настойчивее журчащего в фонтане вещества, милостиво подавая вглубь сознания мысль: «Все это слишком быстро и легко, это не приведет ни к чему хорошему!... Уходи, пока не поздно!».
Странно-долгожданно ощущая дрожь, под слоем непонятных деталей костюма и задыхаясь, безмолвно пытаясь закричать вслед убегающему мигу прошлого, я рванулся к нему, извиняюще, перед чьими-то невыполненными просьбами, отталкивая от ушей и глаз навязывающиеся, черными змейками с алмазами, звуки и образы бала; но меня остановила рука…
Другой дамы, в сказочно-теплом синем наряде, заботливо поправляющая мне пушистые искусственные кудри одной рукой, другой придерживая узду мчащегося коня. Мне почему-то казалось, что он приближает что-то, вороньим роем навсегда крадущее мои прежние, неумелые, глаза и надежды.
Она как-то усыпляюще, подозрительно осведомлялась о моем внутреннем покое, легонько дотрагивалась до хрупких пружинок неясного будущего («Милый ребенок, ты испугался, когда чужие предложили неясные игрушки?... Правильно, не нужно слушать их, а я тебе друг!... Буду с тобою общаться, рассказывать сказки, играть!... Все, что ты будешь делать, будет для меня самым важным!... Идем!»).
Прижимаясь к ней, беспрестанно, торопливо гладящей меня, я унизительно просил себя очнуться от заливающего сном, месяца, поигрывающего русалками и эльфами; и вернуться, хотя…
Мучительно скрежетало, крыльями феерических монстров, ночи или другого мира, которым пугали за невыученное: «Если ты вернешься, навеется черная-черная туча и съест тебя!...».
Заслышав эхо этого скрежета, я заплакал, надеясь хоть как-то забыть, за самым простым теплым словом, избежать, вылезающий из сна в реальность, холодящий страх.
Он же только усилился, когда дама в синем, остановив лошадь у фантастически выглядящего замка, провела, странно-ласково, руками по, чуть потекшей, от тревожных слез, туши, медленно подползающей к моим скулам, отпрянула и охнула, опуская на землю, совсем бросив мне, в колотящееся сердце, замешательство («Как же скучно ты, маленький, себя ведешь!... Мне это не нравится, лучше бы ты поиграл со мною, развлек!... Но ты не хочешь этого делать, хотя твои слезки уже мне неинтересны?.... Извини, мне придется тебя перевоспитать, пока ты не станешь взрослым!»)
Мне показалось, что она лишь тоже временно влилась в некую, непонятную роль и вот-вот развернет лошадь, посадит меня поближе к себе и отправит в замок, полный игр и того, самого теплого и вечно манящего эха радуги, облаков; однако женщина в синем умчалась, из тумана я слышал, как она посадила к себе другого ребенка, неумело вертящего в руках пеструю загадку, и ему рассказывала о, ждущих его любые действия, признания и тепла.
Я в тот момент неожиданно наткнулся на его обжигающую улыбку, что вызвало во мне только одно желание: вернуться куда-то, за пределы мерцающего лунными пузырьками, леса; за круги, переливающегося магией яркого, бала; туда, где я впервые заглянул за искристую малиновую занавеску, робко подбирая в обе руки, густой тяжестью, плащ, от чего-то машинально-волнительно повторяя заданный текст и позы…
В поисках этого бродил, ощущая разочаровывающе-пресную паутину иллюзии тихого леса, мецающего фальшивыми звездами; надеясь увидеть отблеск феи рассвета.
Но передо мною стало что-то, вроде красивой дамы в платье из белого золота, с прозрачно-темным лицом, ни слова не произнеся, невидимо напевая мелодию, потянувшей меня настойчиво в сад, из золотых статуй и решеток, усыпанных белыми розами, по которым расстилались алые узоры с черно-золотым блеском.
Мне стало безнадежно-любопытно, руки дрожали под одной из таких роз; ведь на моих глазах дама в золотом платье резко рвала цветы и ножом, с нарисованной на нем веселой рожицей, соскабливала узор, отчего розы приобретали гипнотизирующе-жемчужный цвет, на самом деле скрывающий еще более страшный рисунок на их лепестках.
Я готов был сжечь накладные кудри, под которыми потела и болела моя маленькая голова, только бы не соскабливать в них узор с роз, что являлось причиной роя уже звенящих издалека обманутых ожиданий, злости, жажды, собственного чувства стыда и тоскливого оглядывания назад.
Несмотря на мое отчаянное отталкивающее мотание головой, я был резко схвачен за руки, заплетающиеся в плаще, и кинут в угол, где были приготовлены розы и нож с кривляющейся рожицей; уже затаился тот самый незнакомец, слова которого я учил!
Он приближался с разукрашенным ножом в одной руке и пистолетом, приставленным к его портрету, мистически слившимся с моим – в другой, сопровождая все это, свойственным только ему, выкриком заклинаний; для вызова, поглощающих все, темноватых крыльев часов.
Слушая их бешенный тик и дикий танец стрелок, я съежился в углу и схватился за ворот сложного костюма, за которым, под слоем пояса из ниток, вшитых узоров из бархатной и шелковой ткани необычного цвета, за всем, что я еще не выучился одевать для заданных поз и слов; стучало в сознание сердце.
Оно ведь всегда принадлежало не некой неуклюжей куколке, старательно выучивающей, для потехи дамы с темно-прозрачным лицом, чужие чувства.
Оно тревожно стучало внутри того, так больно встретившего возможное мелькание лестницы, с которой он был не готов скатываться, не хотел делать этого, глядя на пустое лицо, тихонько рычащей, женщины в золотом и, безразлично-торопящегося выстрелить, незнакомца; того, кто хотел еще хоть миг коснуться светлого, настоящего неба!
И я, повинуясь этому стуку, вырвался из, наваливающихся на меня, цепей, оттолкнув даму в золотом и, не глядя на улыбнувшегося незнакомца; побежал сквозь золотые решетки, не обращая внимания на порванный костюм, запыленный плащ, растрепанные искусственные черные кудри.
Бежал без оглядки, не чувствуя своей неуклюжести маленького, усеянного царапинами и синяками, тела; судорожно зовя только то, что так долго спало глубоко в сознании и теперь…
Явилось в отражении озера, к которому я бросился смыть мучавший грим и порвать костюм с плащом, омочить, уйти назад; но застыл, услышав, не похожее ни на кого, тихое предложение, из которого будто сыпались чистые лучики солнца («Ой, милый мальчик, не рви свой наряд; в него же вложено столько умения и красоты!.... Давай лучше я залечу тебе раны… Не бойся, пусть я не имею дворца, но не брошу тебя и помогу, чем смогу!... Давай мне руку!»).
До сих пор удивляюсь, какую, поразительной простой глубины, сказку, укрытых музыкой танца комет, скрывают эти простые слова и прогулка вместе с маленькой девушкой, с коротко остриженными черными волосами, в простом темном платье.
Она незаметно подарила мне неповторимое чудо, балующееся с луной серебряным котенком, осторожно щекочущим меня по щекам; укрывающее весь шум и разочарования под твердую пелену легких, алмазных бабочек, приоткрывающих занавес, неповторимой красоты, бездонного океана ее души, учащего меня простому и дивно-мудрому, через добрых бежевых рыбок; поднимавшее меня, на диковинных руках белоснежного создания, вышитого ее скромными руками; к мигу, из которого я пришел…
В новый, пленительный мир, где перестает быть страшным великан, сотканный из листьев, или крылатое дитя ночной тучи; где мой грим не подчеркивал холодно, что мне предстоит рассказывать выученные слова, а то, что «у меня дивные, маленькие, бесценные глаза, которые не нужно бояться раскрывать на мир и любить его».
В нем я не обращал внимание на то, что летали в воздухе голоса снежных птичек, маленькие замки из лепестков цветов и зеркальные капли, отражающие пыль всех моих тревожных ночей и одиноких, в улетающих грезах, дней; ведь это был, наверное, единственный миг, когда…
Я радовался колыбельной дождя и ветру сумерек, паучку и бусинке ягоды в траве. В нем я жил и дышал, купаясь в простом взгляде и улыбке, так похожей, на самом деле, на меня, девушки, в блеклом, но бесконечно-радужном для меня, платье; вдруг…
Меня перенесло, неким сковывающим и жадно крадущим стуки сердца, испугавшегося и не желающего, так неизвестно, отправляться в мучительную дрему; ветром, вызванным остановившимися, от выстрела незнакомца, стрелками; туда…
Откуда я впервые, почти неосознанно, услышал эхо своего сознания, туда, где среди разлетевшихся масок, витает только отголосок единственного крохотного мира очаровательной частицы меня (той, шелест чьего темного платья слышен до сих пор); моей, волшебно-упоительной искрами, фантазии…
10. Антон - 5 декабря 2011 — 15:27 - перейти к сообщению
Писательница Улыбка Пора книгу издавать, думаю.
11. gaze - 6 декабря 2011 — 18:56 - перейти к сообщению
 Антон пишет:
Писательница Улыбка


Буду стараться...
Смущение
12. gaze - 7 декабря 2011 — 00:14 - перейти к сообщению
Миражи… Крутой


…Цокотом, невидимых копыт, вновь проносятся мимо веселых сказочных крошек-светлячков, своею беспечною игрою зовущих забыться, под звуки флейты луны, каждого, в ночном лесу, где легкие ленты мечтаний переплетаются с, качающимися в бездонном тумане, звездами.
Какое-то неясное эхо тихо шептало, их маленькими сияниями, ей, что она уже видела это дивное, сотканное из облаков, существо сказки – лошадь. Неужели оно незаметно ускакало в глубь веков, уступив место… не сверкающим колесам и отчеканенным золотым трафаретам, а кому-то, вроде монстров…
Ее не покидало чувство, что они нисколько не искажали, медленно затемняющее, зеркало жизни; она не представляла, как, за границами ее подкрадывающейся темной решетки, больно и мучительно колющей тонкими тенями догадки, тик мига может быть еще более ослепляющим и хаотичным, режущим, прозрачные стекла листьев, звуками подъезжающей машины…
Она долго наблюдала, как устало визжат перед торможением ее колеса, мистически поблескивает неясная фигура-наклейка, изображающая улыбку, окруженную черными, маленькими конфетами. Отчего-то шаг сам толкнул ее ближе к странной машине, стекла которой, с глухим глубоким скрипом, опускались, как ворота в невиданный мир…
В котором неясные стуки капель и гула теней переливаются четко, завораживающе и даже расслабляюще. «Что ж, времени мало, следует торопиться!... Садись немедленно да не робей!» - сказал нетерпеливый голос, за выкраивающими решетками холодного ветра глубокого вечера.
Она склонила лицо в сторону голоса - к мягкому, необычно выстроенному колодцу, из которого виден был сине-зеленый призрачный дракон… любопытства, внимательного интереса к жемчужине, сияющей и звездами, и луной, и обещанием необычных, втайне давно ожидаемых, реальностей.
«Я всегда говорил, что напуганная игрушка все же неинтереснее, чтобы там не говорили! – раздался другой голос, из глубины того же колодца, норовившего сорваться в загадочную глубину, - Так что же ты, хочешь хозяйку вывести?!... Птичку должна усыплять клетка, а ты к чему ведешь?... Дай мне, я тебя враз обучу!.... На короткий миг мы исполним все твои желания, хочешь?... Давай, садись рядом со мною, тихонько!...»
Ей с трудом верилось, что все услышанные просьбы обращены к ней и она не хочет запираться в приторно теплую башню, упрямо оттягивающую от чудного колодца с голосами.
И она села, изумившись и ощущая странное чувство: говорящие были монстрами, один – маленьким и упитанным, неряшливо перевязавшим в качестве украшения себе руки нелепыми тряпками, а другой – скромно одетым и более развязным; но четко ощущалось, что такое поведение было навязанным чужим, неестественным…
Таким же, как и несметное количество сладостей, ароматных мучных изделий и зажаренных, с золотой россыпью, кусков жаркое, перед которыми ее посадили монстры.
Первый, с неясными повязками на руках, радовался, очевидно, потому, что «с полночью вернется хозяйка и щедро наградит их за работу»; второй, скромно одетый же… грустил, и это более всего поражало ее. Он с тоской перебирал игрушки, зная о их будущем, быстро убегающим в огоньке камина.
Первый жадно отбирал их и суетливо развешивал над камином, посмеиваясь и прихлопывая в ладоши, настойчиво напоминая о «непременном хорошем настроении и щедрости хозяйки, увидавшей не только быстро сделанное, но и красиво проведенное».
Более тихий же монстр украдкой протягивал тебе волшебный листик с двигающимися цветными, правдивыми впечатлениями о женщине с острой, высокомерно выбеленной улыбкой, в устрашающе-вывернутом животном меху вместо парика, подписанный теми словами…
Которыми все не уставал излагаться обладатель странных повязок, утверждающий с приближением к крику, что «хозяйка наградит, если дело будет сделано сейчас же». Второй монстр вздрогнул и обессилено направился к углу.
В нем, среди украшений и картин с нарисованными платьями, сидела она, казалось, ищущая некий вопрос, безмолвно заданный приближающимся к ней, но который было страшно расслышать, сквозь гром, накатывающий фосфоритными шуршащими шарами и рыком туч посреди, пробившего зловещую тишину, дождя…
Что же это отразилось в ее глазах? Не кривая ли, точно железная, раскрывающаяся улыбка преданного монстра некой «хозяйки», с черной готовностью протягивающего ей горсть угощений?
Не страх ли перед надвигающимися раскатами шагов ночных созданий? Отчего она вновь и вновь останавливает свой взгляд на скромно одетом, тихом бледном и растрепанном создании, торопящегося открыть какую-то невзрачную коробку, не привлекающим внимание?
Не потому ли, что коробка, с теплым гулом открылась, и первый монстр отпрянул, исказил и разбил себе железную улыбку, бешено отбиваясь от налетевших птиц, бросивших листик с лживо-заливающимися золотом, жутко-правдивыми воспоминаниями о его хозяйке, с темно-синими крыльями с черными узорами весов на них, быстро погружаясь в неприветливый гул тьмы? Или это лишь мираж, рассеивающийся с необычной трелью звездного соловья?
Может ли она понять всего этого, всего, что так печально свернулось, из необычного сияния, в серое и успокаивающее дуновение чего-то, вроде рассвета; в лучах которого, для нее, еще давно, но так осторожно и незаметно для нее, скромно одетый монстр невольно открыл свое волшебное, светлое и, добрыми шагами… удаляющееся лицо?
Она не забудет его – осторожного, совсем не похожего на товарища и печального, стремящегося заглянуть в тот же притаившийся ответ который мерцал возле нее: все откроет занавес дождя, боящегося темного сна; все не уходит, а слышится вдали…
Тем цокотом копыт облачно-легкого создания – лошади, скачущей среди феерии ночного леса и… трусливо убегающих следов огня, запачканных занавесок небрежного замка, поломанных игрушек, отголоска монстров.
Она смотрит вслед колодцу, поблескивающим из прошлого, совсем не боясь и не разочаровываясь: кто-то, очень тихий и простой, не побоялся с благовением порезать себе руки, чтобы показать, как его маленький, темный и непонятный мир с убаюкивающей музыкой рассыпается алмазным туманом в дивном лесу, где рассеиваются миражи под удаляющийся цокот копыт…
13. gaze - 7 декабря 2011 — 18:51 - перейти к сообщению
Волшебник Ниндзя

...Что со мною будет? Мне некогда задавать себе вопросы: я жду поезд в ближайший провинциальный городок, чтобы найти работу.
Страшно сырая погода и дряблый, ржавый состав из полуразрушенных вагонов вызывают апатию. Но недопустимо давать ей волю, ведь меня ждет новая жизнь.
Жизнь – это закат. Закат из темно – лиловых и малиновых красок, наводящий дрему и желание откинуть все планы. В моих планах было зайти в неказистое здание цирка. Всегда любила цирк – волшебство, радость. Я соскучилась по радости, потому спешу зайти внутрь этого здания.
Никогда меня не постигало меня глубойчашее разочарование: цирк не излучал положительных эмоций, он навевал депрессию.
Перед моими глазами мелькали кислые клоуны, раздраженные жонглеры и инертные эквилибристы. Посетившая меня мысль подработать мечтой детства – цирком, готова была улетучиться…
…Но тут мне на глаза попался молодой парень, жизнерадостно тренирующий навыки доставания кролика из цилиндра. Вероятно, он был фокусником, самым оптимистичным человеком в этом тусклом цирке.
Мне показалось, что его лицо, немного приукрашенное косметикой, выражало свежесть и светлую доброту. Ради этого парня, излучающего легкость, мне показалось необходимым работать.
Хоть он сможет вернуть мне терпимость к темному безразличию перетянутого чем-то тусклым купола, и уныния; ведь удивительным образом излучал незаметное волшебство - мой возвращающийся оптимизм!
Мое существо непонятным образом заинтересовало типа в солидном фраке. Приблизившись ко мне, этот тип поманил меня рукой в отгороженную занавесом комнату. Его повадки не внушали мне ни малейшего доверия, скорее отдавали рыком леопарда или тихим подкрадывающимся шипением удава; но ничего не оставалось, как идти за ним (ведь это был директор цирка), за, невидимо блистающими огнями феерии, грани...
14. gaze - 7 декабря 2011 — 19:30 - перейти к сообщению
(Имбицилы) Хм

...Тони вспомнил, что повышение голоса грозит ему болючим уколом от санитара. Он собрал остатки спокойного тона и толкнул в плечо Сью со словами:
- Так не может продолжаться, понимаешь? Либо раскрывай карты и разбирайся с ним сама, либо освободи нас от этого всего…
Напуганная, та впала в шизофренический ритм:
- Я не способен, не способен!...
- Тяжелый случай! – кисло заметил безразличный ко всему Рон.
- Были тут случаи суицида, а сейчас будет случай убийства – Тони стал впадать в бешенство, - Немедленно заткни свой полоумный фонтан, или я за себя не отвечаю!!!
- Джон! – намекающе шепнул Рон, стороживший взглядом дверь.
По усталому взгляду входящего все трое поняли, что данный человек опекает их из жалости. Мысль о подлости и глупости плана: отпугнуть Джона странным поведением от Сью, стала отвратительной даже для тупо-инертного для все Рона. Даже ему стало жаль этого бескорыстного, милосердного человека.
Видно, горестные выражения лиц всей группы были неправильно истолкованы Джоном: питая привязанность к своему долгу, он, накручивая себя очередным вымышленным «приступом кретинизма» подопечных, на ласковых тонах спросил:
- Задумались? Что-то не понятно? Может еще раз рассказать про такую штучку, как этикет?
С этого вопроса для Рона и Тони вновь понеслись мучительные часы пытки: им попался самый прилипчивый врач больницы, который то и дело на пальцах объяснял правила вежливости, примитивные азы программы детского сада. Сильно их унижало и постоянное кормление с ложечки с подробным напоминанием алгоритма принятия пищи. От стыда и раздраженные Тони и Рон тряслись и краснели, стиснув зубы….
Наконец, Джон удалился «на работу», пообещав «уложить спать» и строго приказав «никуда не выходить».
- Я повешусь!!! – в отчаянии заорал Тони, забыв про опасность укола, - Честное слово, повешусь! Лучше наркоманская ломка, чем когда тебя держат за ребенка, сущного дебила!
В истерике он запрокинулся на кушетку и принялся биться о стенку головой. Эти муки схватили за живое Рона.
Он стукнул кулаком по столу и гаркнул на съежившуюся Сью:
- Да твою мать!!! Сколько мы из себя можем придурков строить?! Ответишь, дура, нет?.... Подожди, я придумал, - унижения заставили работать его давно отвыкший думать разум, - Я тебя выгородил этой идеей – я тебя этой идеей и сдам. Выбираться сама будешь!
- Что за идея? – сдавленным тоном спросил Тони.
- Не мешай! – озабоченно попросил Рон, концентрируя для реализации своего плана все мысли. Наконец, он все рассчитал.
- Сэр Борждон! - позвал Рон, самодовольно улыбаясь.
В комнату, как и ожидалось, вбежал Джон.
- Что-то нужно? – любезно спросил он.
- Да мы тут думали: «А чем мальчик отличается от девочки?» - лицо Рона сияло невинностью.
Сью задрожала. Ей казалось, что назревает что-то черное, огненное, разрушающее ее стабильный, разбитый мир...
15. gaze - 7 декабря 2011 — 19:40 - перейти к сообщению
Пленники замка Офф Однако

...- За несогласие с действиями великих дворян…. – чинно читал явно схалтуренный приговор лорд Бигго.
- Я защищал девушку! На нее напали!... – со слабой надеждой признался Эдвард, уныло повисший на руках гвардейцев.
- …Молчать! – бесстрастно отчеканил Бигго, - Орден порядка и правосудия приговаривает тебя к пожизненому заключению в замке Офф!
- Но… - тихо возразил было несчастный обвиняемый.
- Давайте, ребята! – теплым голосом обратился лорд ко гвардейцам.
Те подняли полуупавшего от пыток юношу и принялись надевать на его руки некую железную конструкцию, с подобиями ножей вместо пальцев. У Эдварда было отвращение к происходящему, но сопротивляться у него не было сил.
Железную конструкцию больно защелкнули на запястьях и, выполнив приказ, небрежно швырнули пленника на холодный пол.
Пленник некоторое время был предоставлен сам себе. Он тряс руки на все лады, пытаясь скинуть конструкцию, невыносимо цепко зажимавшую сосуды и утягивающую кости. Однако эти попытки ни к чему не привели. Тогда Эдварду оставалось одно – думать.
«Странно, что в эдаких «ручках» можно еще шевелить пальцами, - с интересом анализировал он, - На что только замку Офф такое орудие труда? Что только можно сделать этими ножами!? Писать – неудобно, переносить что-то – тоже не комфортно будет… Так что же?»
Поток мыслей юноши вынужден был прерваться возвращением ненавистного Бигго, оглашенное его самодовольным тоном.
- Ну, вот и все, ребятушки, - со свойственной ему манерой ласково обратился Бигго к вновь приволокшими очередную жертву дружинникам, - Теперь не мужик, ни девка, и пикнуть не посмеют против слова нашего светлейшего дворянства!
- А этот узник что будет делать, ведь мясник уже есть? – ни с того, ни с сего спросил более тучный гвардеец.
- Не беспокойтесь, солдатики! – спокойно заверил его лорд, - В могущественном замке Офф всегда найдется работенка для жалких преступников…. Кидайте эту куклу!
После приказа рядом с Эдвардом приземлилась уже потерявшая от пыток сознание девушка с красноватыми пятнами на белом платье...
16. gaze - 7 декабря 2011 — 19:57 - перейти к сообщению
Когда наступает День Учителя… Закатив глазки

…Что мы должны сделать? Ответ казалось бы простой: «Поздравить учителей, вручить им подарки, цветы…».
Но, к моему сожалению, поздравляют часто сухо, обременено, машинально: «С днем учителя вас!» - и все! Думаю, некоторым (если не сказать – всем) учителям будет очень обидно, если они услышат лишь эти слова и почувствуют «выполненный долг» ученика.
И, честно признаться, если бы была бы моя воля, я б ввела в школьную программу обязательный курс «вежливости». Чтобы ученики не боялись применять в своей жизни правила этикета, учились с искренним чувством оказывать услуги, помогать, поздравлять! И особенно – учителей!
Многие могут меня спросить: « Зачем? Какой в этом смысл?». А я отвечу: «Очень глубокий смысл! Это необходимо!» Ведь мы можем и не догадываться, что учитель (любого предмета) не просто объясняет нам теорему или правило.
Не просто рассказывает об истории Украины или, к примеру о произведениях выдающихся писателей. Не просто читает вам урок. Я считаю, учитель, прежде всего, видит в каждом своем ученике будущее нашего народа, которое конечно должно знать прошлое и проверенные временем науки.
И будущее это имеет свой маленький еще не сформировавшийся духовный мир, который учитель пытается увидеть и направить на путь истины. Учитель вкладывает в нас всю душу, не просто оценивает нас и справляет наши ошибки, он учит нас жить! Я уверена, все учителя относятся к ученикам с любовью, добротой, готовностью, во чтобы то ни стало, воспитать нас достойными людьми!
Поэтому я думаю, каждый ученик, поздравляя учителей с Днем учителя, должен поблагодарить его за многолетний, упорный и святой труд. Сказать, как нужен его предмет в жизни.
И, советую, пообещать стараться хорошо учить этот предмет и пожелать успехов в бесценном труде учить. Вот тогда для учителя этот знаменательный день действительно будет праздником!
Учитель захочет обучать без устали и со всем старанием, ощутит свою нужность ученикам и будет счастлив, что его ценят и любят!
А ученики будут с рвением ждать Дня Учителя! Ведь на нем нас ждут единственные, родные, любимые учителя!...
17. gaze - 7 декабря 2011 — 20:08 - перейти к сообщению
cекрет чистотыХорошо

Часто, глядя на неприбранные улицы, на нечищеные памятники, на полуразрушенные здания, некоторые люди думают: «И органы власти на все это спокойно смотрят?! Что они собираются делать, чтобы мы перестали жить в грязи?»
Но я считаю, неправильно обвинять во всем только правительство: оно и так делает все возможное, чтобы Симферополь был чистым и привлекательным для туристов. Чтобы доказать свою точку зрения, я рассмотрю проблемы, связанные с экологией столицы Крыма.
Но, к сожалению, главная проблема Симферополя – грязь и мусор. И причина этого отнюдь не в животных, не в растениях, а в человеке. Я думаю, именно человек - самый опасный «враг» экологии: только он загрязняет осознанно и целенаправленно.
Я считаю, неплохо бы ввести в школьную программу курс «Защиты природы», задача которого – воспитывать в учениках необходимость уважать совершенство природы, понимать ее ранимость, бороться за ее сохранение.
Однако, я полагаю, главная проблема Симферополя – отсутствие у большинства населения желания самим что-либо сделать, чтобы улучшить экологию. Я считаю, минимальное, что каждый из нас должен сделать – осознать, что Симферополь нуждается не в безразличии и трусости своих жителей, а в их помощи.
Скажу и о том, что органы власти вовсе не бездействуют! Мне кажется, самая их главная задача – доказать людям, что просто так Симферополь не превратиться в чистый и светлый город, что грязь сама по себе не появлятся.
Нам говорят, что нельзя ждать, нельзя лениться, нельзя «быть непослушным»! Если просят выкидывать мусор в специальное место, значит – так надо. Потом ведь будешь удивляться: «Почему вокруг так грязно?». Может, стоит понять, что для чистоты, красоты и здоровья нашего Симферополя каждый должен внести свою «лепту».
Мне немного сложно сказать, чем именно должна быть эта «лепта». Но думаю, немаловажно сотрудничать с властью. Некоторые люди ничего и не думают делать на благо своего города, зато такие люди охотно критикуют и ругают правительство. Это, на мой взгляд, глупо, трусливо и бесполезно! Надо именно сотрудничать: стараться не мусорить, ценить то, что о тебе заботятся!
Думаю, можно даже (если есть уверенность и желание) наняться на некоторое время добровольцем в организации по очистке улиц, по уходу за бездомными животными, по посадке деревьев.
И просто не бояться остановить на улице человека, который пытается выбросить в неположенном месте мусор, срубить дерево, продать незаконным путем подснежники.
А если есть смелость и умные мысли, то не грех рискнуть и подать свои идеи на рассмотрение специалистам экологических организаций. В свою очередь, (если эти мысли будут полезными) власть сделает все возможное для того, чтобы идеи воплотились в жизнь.
Таким образом, я уверена: мы, сотрудничая с властью, подарим себе и другим счастье, подарим нашим детям чистый, красивый, здоровый и светлый Симферополь, для которого слова «мусор», «грязь» навсегда останутся пустым звуком!
18. gaze - 7 декабря 2011 — 20:30 - перейти к сообщению
Сестры наши меньшие Язычок

- Пристала лужа эта к тебе, тоже мне! – с мягкой насмешкой думала Жучка, глядя на нелепую напыщенность Соффи.
- Фиии! – только и запищала та в ответ. – Я только имею тут право решать, что хорошо, а что – нет!... Мы будем плюхаться в грязной жижке!...
- Я тоже против твоего самоумства кротко заметила Чаппи, с удовольствием перебирая лапками по истоку конфликта – лужице среди двора.
Хозяева постепенно тоже становились на сторону самодовольной Соффи, судорожно беря любимиц на руки и охая: «Крошечка! Не лезь туда! Еще ножки намочишь, простудишься!..».
Конфликт исчерпался и сменился ощущением конфуза у брыкавшейся Чаппи, вопящей: «Эй, я не какая-нибудь изнеженная чистюлька-аристократка! Руки убери, своим ходом прекрасно могу!!...».
А кроме этого прибавилась угнетенная морда Жучки, на которую сыпались хозяйские поцелуи и которая чувствовала вину из-за развязавшейся спорки.
Но только – никаких подобных чувств для Соффи! Она, безусловно, самая невинная и выигравшая, приторно улыбалась направо и налево, на-показуху виляла безупречно причесанным и надушенным хвостиком.
В итоге все подруги были заведены по домам и оставлены в привычных для них местах обитания для исправления собственной мнительности. При этом она только цвела от обильной и вкусной еды, увлекательных до упада игр и ярких впечатлений.
Вечером они снова встретились, но уже не ища поводов для разборок. И, как ожидалось, от этого прогулка казалась скучной пыткой.
Потому Соффи извиняюще выпятила мордочку и предложила:
- Может, встряхнем эту нудную тянучку и устроим какую-нибудь игру?
- Не думала, что ты предложишь! – с сомнением проконстатировала Чаппи.
- А я не против! – ободряюще засеменила лапками Жучка, от рвения натягивая поводок на всю мощь.
Однако ее хозяйка не удовлетворилась этой маленькой кампанией и одернула поводок питомца с сюсюсканиями. Это заставило собачку задуматься:
- Только как? Хозяева впечатлительные, чуть что – сразу в обморок….
19. gaze - 8 декабря 2011 — 22:00 - перейти к сообщению
Мечты… Растерялся


… Все кружатся листвой, за паутиной леса, где не умолкают шаги – он еще бродит между паутин сумеречных белоснежных ветвей; из которых всплывают черты то подземного зала с факелами и цепями; то тихий замок с переливающимися лучиками солнца в хрустальных решетках, то...
Внезапно слышно, уносящиеся ввысь, далекого тумана глубины, облака, спрятавшие усыпляющее, ровным и немного призрачным, светом зеркало ночи, так странно показавшееся укрытым мелкими, сияющими капельками.
Неожиданно капельки срываются с мест и начинают хаотично прятаться между звезд, играя наступившим темно-розовым туманом. И порою он, вновь пытаясь догнать их взглядом, удивляется, почему все это кажется знакомым до оцепенения и необъяснимой бледности? Может, просто узнаются слезы?...
И снова он, на их эхо, подходит к полупрозрачному, словно сотканному из ветра, дереву, напоминающем очертанием недобро улыбающуюся девицу, с кукольно-застывшим притворным взглядом, жуткого телосложения в куцем белом платье. Это ее голос вновь будто звучит из глубины корней дерева, настаивая, чтобы он отдал свою маленькую черепашку в обмен на, модной породы, зайца…
Невольная дрожь в руках тихо нашептывает вспоминания о той брезгливости и даже тайной насмешке над… всем, что могло безмолвно дивно раскрывать мир под стук маленьких сердечек: оно только применяло хлопоты необходимостью кормить, тратиться на сооружение для их игры и сна, постоянно считаться с их нравами; с другой стороны оно – только средство, с помощью которого (и лести девицы в короне) он превращался в модного и всеми уважаемого человека, для которого мир мгновенно сузился и расширился шелковыми орнаментами, видными из окна замка…
Вначале ему было привольно в нем каждое утро вставать, гладить зайца по удобной короткой и устойчивой, неким спокойным постоянством, шерстке; подходить к окну, из которого были видны и пирамиды, и льдины Севера, и пагоды Востока, и луга с горами, и сказочные башни с лесами, и мистические пещеры с водопадами, где царил вечный мрак и ночь. Что могло быть комфортнее, приятнее для него, чем глядеть на эту странное переплетение реальностей, в которой он был хозяином?
Но постепенно оно стало слишком ясным, прорезало, пеструю шумом, пустоту множеством ножей сплетен и насмешек, пролилось чуть слышным отголоском одиночества; которое, впрочем, вызывало у него смех безумной радости: ему можно было бесконечно кружиться в танцах с зеркальными феями, с наслаждением упрекать в нелепой суете, пробегающих далеко внизу, темные шаги в тумане городов; греться в лунных приветливых огоньках, лежа на убаюкивающей ветром паутине, время от времени поглаживая зайца, набирая в чашку и выпивая капли дождя из сладкого молока, срывая с фантастического темно-фиолетово, мерцающего кустика…
А ведь однажды, он потускнел, под роем тех капелек, что сейчас словно не хотят улетать и осторожно глядят на него… маленькими глазками, когда-то открывших для себя удивительный мир, проснувшись от колыбельного шепота скорлупки, солнечно освещающего каждый миг неповторимым сиянием; под ним росли голубые моря с белыми рыбками и кораллами, увенчанными непонятными мигающими пузырьками.
Несмотря на них, им хотелось, любопытно и с трогательным удивлением, смотреть каждую дивную белую водоросль в светло-свежем, тоже родном и бездонно радующем море; когда они впервые с аккуратным интересом взглянули ему в глаза.
Они добродушно смеялись над маленькими, неумелыми шажками по длинным скользким столам; с любовью им обещая обязательное преодоление всех вертикальных, снующихся дверей; открыть за ними только хорошее…
Сейчас ему это кажется только сном, который пугливо ушел под натиском жажды вечного слепящего торжества, алмазов и льстивых улыбок, мирка перед глазами, который покрылся серым льдом; заковывая все в неуютную тишину зеркал.
Из них видно, что он, полный дивных восходящих сил, стоит перед, закрытой им дверью, за которой всегда ждут красивые кокетки и гордые парни, не видящей особой опасности в неудержных пиршествах и драках; фальшь тепла сморщенного и дремлющего зайца; но вдруг все это неожиданно подкралось позади него утомляющими, сонной приторностью, холодно колющими оковами; медленно разливающие мутно-оранжевый свет во всех окнах…
И тогда ему стало страшно, что необъяснимо столько дней и ночей вокруг разливалась черно-призрачная решетка, удаляющая его от леса, объятого переливающейся паутиной, полного эха голоса девицы в короне, смеющейся и убегающей тенью среди камней, скользящих отражениями лунного света…
Почему-то в нем испуганно мечутся, светящимися бабочками, вспоминания о робко и оживленно шевелящемся существе, так непритворно утешавшего его и позволявшего открыть живительные тайны, несравнимом с целым миром, доступным одним открытием окна – его черепашке...
Он будто неожиданно заглянул в себя и увидел, закрывающие от ее глазок, жуткие черные прорезы в своем отражении; совсем не боясь их едкого неестественного скрежета, про девицу в короне; и все же не может не бессловно звать ее, чувствуя мучительное скитание среди сухих фестонов с железными ягодами, ведь…
Мнимые шаги вечного покоя и быстрых, долгожданных радостей рассыпали повсюду голоса укоряющих, об оставленных кокетках, друзьях, гостях, привычках, неприятно-коричневых масок; холод и невидимые огоньки с зловещими рожицами; манящие его вернуться под одеяло из фальшивых облаков и грезить об сказочной красавице, танцующей с ним в бледно-радуждном платье...
Он все бродит по лесу, даже не оглядываясь на них; без устали всматриваясь в застывшие, орнаментом травы, очертания эпох, печально глядя вслед своим; капающим теплыми, дрожащими звездочками; из, спрятавшихся и ждущих его, из-под причудливого полумесяца, его надежд, стремлений, радости; единственных, маленьких глазок, мечтам…
20. gaze - 12 декабря 2011 — 01:06 - перейти к сообщению
Вдали… Ниндзя

…«Притаился огромный, потрясающий роскошью замок, состоящий из множества изумрудно-стеклянных сверкающих башен и мостов, под которыми преданно ждали… статуи рыцарских доспехов с приготовленными к бою оружием.
Где-то в глубине замка стоит другое изваяние, напоминающее привязанную, к большому мраморному барабану, женщину в наряде из бус драгоценных камней.
Она несомненно кажется безобидной и нелепым украшением среди лестниц и маленьких озер внутри замка.
Никому этот замок не внушает доверие потому, что никого он из себя не выпускает»…
…Очевидно, у меня уже нет желания верить и пугаться подобного рассказа, прочитанном еще в детстве; но что-то случилось, вынуждающее меня покинуть свой дом, вынужденно находящийся на окраине города, и отправиться в этот замок.
Причина этого, на первый взгляд, вызовет у всех, услышавших ее, обидный оттенок счастливого довольства: у меня до сих пор не вернулись братья, клятвенно обещавшие «не задерживаться в этом незнакомом месте долго»…
И вот я поднимаюсь по ступеням замка, имеющего множества входов, в зеркальных открытых дверях которых отражалось лунное небо, стараясь не обращать внимание на неясную личность в простом темном плаще и быстрее войти; однако она, ни слова ни говоря, не давала мне проходу.
- Что тебе нужно? – не выдержал я, терпеливо продолжая искать глазами способ обойти личность.
- Думаешь, так легко найти то, что ты ищешь? – сказала, наконец, она, подвигаясь ко мне поближе, - Замок запутанный и, если ты заблудишься в нем дашь ему понять это, он тебя уже не выпустит!... Пойдем вместе…
Я усмехнулся и кивком позволил личности идти рядом.
Мы прошли во внутрь, и не успев сделать шага вглубь замка, я был ошеломлен: повсюду, в едва освещенном холле, были небольшие обрывы, заполненные чем-то явно мутным и холодным; в них плавали цветы, льдинки и… девочки в бедных платьицах, бледные, с буквально безжизненным видом.
- Давай вытащим их! – воскликнул я личности, цепко схватившийся мне в руку и не желавшей подпускать к маленьким бедняжкам в воде; отчего меня мгновенно кольнула спокойная маска заботы, скрывающая трусость. – Что же ты стоишь?!
- Зачем тебе терять с ними время? – невозмутимо ответил спутник в плаще, отводя меня в сторону, - У этих девочек есть свои няни, им хорошо… Пойдем дальше!
Как только это было произнесено, мистическим образом к каждому озерцу, где неподвижно плавали девочки, с обеих сторон, подошли молодые девушки с необычными коронами и склонившись над обрывами, стали неотрывно смотреть на цветы и льдинки в воде; с которыми будто кто-то зловеще игрался…
- Эй, вы! – хватило, в чем-то глупого, простодушия окликнуть меня их. – Что же не вытаскиваете детей из холода? Вас ведь и наказать могут!...
- Тихо! – одернула меня тотчас личность, указывая на одну из, застывших, внимательно глядящих в воду, девушек. – Смотри, у них на руках браслеты, а в волосах – золотые ленточки; глупо предположить, что это говорит о их плохой работе!... Они добросовестно исполняют свои обязанности, и за это им хорошо платят; оставь их и не буди девочек!.... думай только о пропавших братьях!
Это окончательно и больно разбило мою хрупкую каплю доверия к личности, и я предпринял заглушить эту боль освобождением от оков: не теряя ни секунды, я быстро метнулся к озерцам и нагнувшись, чтобы достать девочек, охнул.
- Кто додумался поставить в няньки кукол?! – непроизвольно вырвалось у меня и, едва сдерживая в сознании вырывающиеся узды контроля, отшвырнул того, кто, как мне казалось, застыл, любуясь на воду – огромных кукол с тряпичными, безобразными лицами, разукрашенных чем-то гадким.
Проделав это, я подхватил… одну лишь девочку, заточенную в замке и таинственно отраженную в других озерцах; тотчас заволновавшихся черным блеском и зарычавшими, стараясь заглушить испуганный крик сопровождавшей меня неясной личности: «Что же ты наделал!... Беги, пока не поздно!».
Я обернулся на это весьма быстро и низко звучавшее предложение, терпеливо сцепив руки под девочкой, словно чувствуя слабое биение ее сердечка.
Позади, из неприятно-бордового тумана, возникнул тусклый, жутко скрипящей гладью, барабан, на котором задвигались будто привязанные к нему, темно-бежевые контуры, изредка переливающие всеми цветами, дразняще размахивающие маленькой белой крысой в скрюченных руках, испуганно пищащую и запутавшуюся в заманчиво пахнущих, блестящих гипнотизирующих разноцветных ленточках...
Прижимая к себе от страха девочку, я судорожно невольно глядел в глазки крысы, кого-то мне напоминавшие своей нерешительностью и торопливостью одновременно; кого-то, предельно, до, щемяще ясного теплотой, вспоминания, знакомого.
Тем временем личность, дрожа всем плащом, униженно подбегала к барабану и доставала, возникшие вдруг, ослепительные сокровища, заклиная контуры «простить глупого, молодого любопытством путника», вереща мне:
- Отдай девочку, не то… Ты даже не представляешь, какой ужас проснется, если ты ослушаешься!... Отдай, говорят, пока она не разозлилась!...
Упоминание слова «она» моментально окунуло меня в мгновения, слабо мерцавшего убегавшей от шума радуги, детства, в котором я смеялся над сказками о «хозяйке замка, настолько жадной и ленивой, что она потеряла почти способность двигаться и разумно думать: когда к ней кто-то пришел в первый раз, она, вместо того, чтобы попросить отвязать себя от барабана (наполненном деньгами), заставила его выковать целую армию созданий, которые бы защищали ее богатства и заманивали бы любопытных в ее замок…
А потом она заточила его дивный дар в проливной невидимый дождь, которым окружила весь замок, а самого лишив памяти, изгнала под страхом «ужаса, который постигнет всякого, кто проболтается»…
И всех, кто к ней попадает, она просто собирает, запирает и держит, как диковинные игрушки; все смеясь и дремля жуткою душою на привязи к барабану с золотом, и никто не знает, как ее победить…»
Легенда застыла и пронеслась вновь, словно желая высвободиться из переливающийся клетки суеверий, оцепенев меня еще на мгновение, из которого я еле вырвался.
А потом, с неожиданной радостью, вздохнув и улыбнувшись глубоко внутри ее сломанным прутьям, я, аккуратно поддерживая девочку, твердо изрек:
- Да уж что ужаснее, чем ленивая богачка, потерявшая рассудок и мучающая, коллекционирующая мечты и надежды, разочарования и страхи, страдания всех, даже самых маленьких и беззащитных!
- Молчи! – шепнул как-то совсем отталкивающе и притворно спутник, норовя вырвать из моих рук девочку. – Положи девчонку перед хозяйкой и, извинившись перед ней, быстро уходи; может, она смилуется и отпустит тебя…
Неожиданно, словно внимательно подслушивая ее речь, темно-бежевые контуры кивнули и, необъяснимо, рывком тела от барабана, открыв на расстоянии дверь, завертели в другой руке горсть алмазов.
- Гляди! – оживилась, чуть заметно вызывающая во мне конвульсии желания внимать ей, личность, от рвения чуть не потонув в колыхающемся плаще, - Хозяйка готова тебе даже подарить часть ее бесценного сокровища!... Только последуй моему совету и она передаст тебе часть своего замка и своей силы!...
- Что?! – отпрянул я от шока, чуть не выронив девочку, - быть рабом гнусной безобразной чернодейки; чтобы и я спал под льдом ее золота или тьмы ослепительных лестниц ее замка, и в один момент превратился в куклу или отвратительно-покорные доспехи, так и не увидев пропавших братьев?!.... Ни за что!!!...
Сказав это, я, стараясь не глядеть на, хватающую меня за ноги, личность в плаще и не слышать угроз контуров, неистово заскрежетавших кривыми зубами и забившихся на кожаных ремнях, удерживающих их на барабане; разогнул им крючковатые пальцы с когтями, сжимавшие перепуганную крысу, и, стараясь сделать это максимально быстро, подставил крысе плечо.
По мне побежала удивительно-теплым ручейком, странная радость от ощущения благодарно-робкой возни крысы, свернувшейся за пазухой моей жилетки; в которую градом полетели осколки черных, колющих листьев, роющихся от глухих слов, неразличимо и почти беззвучно произносимых контурами.
Я устремился к выходу, будто сияющему свежей, свободной луной, но… провалился в подвал, страшно перепугавшись того, что уроню девочку и крысу; ведь что-то настойчиво толкало меня вбок, летя параллельно со мною, прячась в темноте; столь же объявшей перекрестки из мостов и решеток, под которыми лежали кучи… пестрых клочков бумаги, изрисованной всякими мерзкими сценами, тем не менее улыбающимся... маленькому человечку, заточенному в картине.
Человечек тревожно бегал по картине, заполненной каменными паутинами и дрожал от наваливающегося снега из золота и, видимо, не имея возможности говорить, выводил пальчиком только одну фразу: «Всегда есть время оглянуться!».
Меня изумило, что такая мысль могла возникнуть у человечка, совсем маленького, одетого в простую рубаху, но взглянув ему в глаза, не мог преодолеть чувство жалости и странно-благовейного ощущения родства с ним, в первые увиденным в этом темном, путанном замке.
И какое-то чувство наблюдения уходящего, тонкого и крохотного солнышка, которое в моих силах было защитить, подстегнуло меня бережно положить девочку на пол и заняться поисками ножа, только мелькавшего перед глазами, а после исчезнувшего в темном тумане; чтобы перерезать… черные веточки, опутывающие картину с человечком.
Тут меня остановила чья-то рука.
Мне пришлось торопливо-несколько инстинктивно прижать руку к пазухе, в которой тихонько шуршала крыса, другой – сжать картину, а глаза метнуть в сторону недалеко расположенной девочки; и увидеть знакого до досады спутника в темном плаще.
- Опять ты? – едва ли не рявкнул я от раздражения. – К чему тебе меня преследовать?...
- Чтобы напомнить, что ты не оправдал самого себя… - загадочно отозвалась личность, незаметно протягивая руку к девочке.
- Не тебе меня судить! – резко прервал я ее, предугадав ее намерения и быстро отскочив с подхваченной девочкой и картиной. – С чего ты такое решил?
- А потому, что ты вначале девчонку без спроса взял, потом крысу у хозяйки украл; теперь вот и картину чужую взял… И не стыдно тебе? А ты ведь хотел найти братьев!...
- Я уверен, что смогу найти их; и при этом попросил бы тебя не вмешиваться!... – как можно мягче ответил я и принялся искать глазами хоть какую-нибудь дверь или проем.
- Ну хорошо же! – неожиданно исчезло в голосе моего незванного спутника мягкость и учтивость. – Жди…
Мое же сознание подсказывало недопустимость малейшего ожидания приближения отчеканенных шагов, раздающихся в темноте; только готовило тело к твердой встрече неведомой армии.
Она явилась в виде доспехов с мечами наготове; под предводительством нескольких серебряных паучков, чинно занесших барабан, с которого победоносно улыбались темно-бежевые контуры, еще более осклабившиеся в ремнях.
- Ты так настойчиво бродил в моем замке и так смело воровал мои игрушки, что понравился мне; я решила, что верну тебе твои! – отчетливо и жутко-свистяще произнесли они. – Тебе не нужно больше искать «братьев», они сами придут к тебе, хочешь?
Я почувствовал, как теряюсь в сомнениях о принятии за правду слишком быстрых, легких и желаемых предложении об исполнении сокровенных мечтаний; вместе с этим я медленно отступал, стуком сердца ощущая скрежет решеток, возникших на всех выходах замка и нарочито-аккуратное, бодрое наступление доспехов.
Неистово накликало что-то нежелаемо-черное мелькание из-за барабана счастливого лица личности в плаще; которое вызывало непроизвольное жжение в сердце; но в один миг я осознал, что мне нельзя поддаваться ему среди и так грустно тающих мостов выхода.
- Так! – мои мысли буквально звонко вырывались улететь из этого лабиринта глубины страха, - Если мои братья и придут сюда, где гарантия, что они не являются просто тенями или твоими замаскированными воинами?
- Как, ты не будешь рад своим братьям?.... – притворно ахнули контуры, играя пальцами в магических пассах. – Ну, не доставляй мне еще большей печали, видеть тебя, такого старательного - и без награды!... Расступитесь!
После этого приказа доспехи поспешно, толкаясь, разошлись в стороны, давая дорогу трем молодым мужчинам, которых я легко мог бы принять за своих братьев, если бы не тот факт, что у первого было лицо, искаженное светящимися алчностью глазами, и трясущиеся руки, словно одетые в прозрачные, темные, черно-зеленые перчатки, сжимающие деньги, на которых были отчеканены рюмка с вином, тарелка с тортом, женская фигурка, города…
У второго были глаза, в которых отражался только он; одежда, сверкающая осторожностью и пренебрежением ко всему, что могло ее задеть.
А у третьего был вид темно-мятущегося, который все не хочет замечать ни лучика живительного солнца, ни спасительного ветерка перемен...
- Это не мои братья! – твердо произнес я, готовый к крикам и воплям со стороны хитрой хозяйки и крепко прижав к себе притаившуюся крысу, девочку, в бедном платьице, с картиной. – Ты, наверное, спрятала их куда-то, а меня пытаешься одурманить наваждениями!...
Злобно зашипев, образы мужчин растаяли, доспехи нестройно зашагали к глухому углу, шатаясь и скрипя; чем вызвали недоумение у контуров, от ярости истерически застучавшими кулачками по барабану, крича им вслед:
- Куда пошли, ржавые бляшки?!... Он в другой стороне, атакуйте его!!!... Куда?!
- Может, твое умение запугивать, внушать, контролировать свело их с ума, и даже они уже тебя боятся? – неожиданно заметила личность в плаще. – А умный и храбрый человек не таков, он не отдаст своего!
- Ах, ты… - задыхаясь, мгновенно отреагировали те. – Ну погоди у меня!... Молчи, не смей ничего произносить ему, пыльная тряпка!!!...
Я не мог поверить, что слышу подобное от странного спутника и преодолеть чувство, что правильно отверг миражи, навеянные мне контурами, шокировано хлопавшими ресницами; ведь крепло осознание того, что я в шаге от спасения своих братьев, что они ближе, чем это мне кажется.
Тем временем странный спутник в плаще ободряюще кивнул мне, намекнув на лестницу, усыпанную снегом, за стеклом которой то приближалась, то удалялась, сидящая на единороге девушка, дивное сияние платья которой чувствовалось сквозь фестоны застывших дождевых каплей, нависших над лестницей.
Понимая, что в этом жутком замке нельзя ни миг подвергать сомнениям, я поспешил встать на лестницу; а личность в плаще зажгла свет, от которого, к ужасу ошеломленных контуров, доспехи замерли и покрылись паутиной, а пауки, чинно державшие на спинах барабан, разбежались.
- Стойте, трусы!!! – прокричали контуры, дергая руками на все лады, - Ну… ничего, я и без вас превращу тебя… – они обернули хищно сверкающий взгляд ко мне, - …В самую красивую игрушку, которая вечно будет радовать мой глаз…
Я почувствовал, что подо мною что-то трещит и, прижав к себе девочку с картиной, чуть зажмурившись, подобно притаившейся за моей пазухой, крысе; невольно ощутил учащенное биение сердца при взгляде на зловещую улыбку контуров; но тотчас открыл глаза от женского визга.
Перед моими глазами возникла картина, как мой спутник развязывает ремни, опускает на землю контуры, порывающиеся убежать при виде девушки в сияющем платье, слезшей с единорога.
- Не хочу идти от моего золота; на свет, он слишком подвижный!!!... Не хочу, пусти!!!... Не пойду, отстань!!!... – кричали они, пока девушка открывала решетку, ведущую из замка в светлый, настоящий мир, а личность в плаще выводила их из замка.
Я не осмеливался в ту минуту попасться в одну из призрачных клеток, что были заманчиво представлены мне, гордясь собой и победой над жадной хозяйкой замка, превратившейся в контуры, ведь… это была не моя заслуга, а странного спутника в плаще, не покидавшего меня ни на секунду и освобожденной кем-то из ледяной лестницы; мне даже ощущалось чем-то по-настоящему согревающим и вразумляющим признавать их заслуги.
Единственное, что огорчало: мне было неведомо, где искать родителей девочки, все еще теплой и чье сердце тихонько стучало; жаль было расставаться с крысой, жавшейся к моим рукам и осторожно обнюхивающей их; боялся оставить в, сыром и темном замке, картину с человечком, дивно заигравшую вдруг красками.
Тут я заметил, как, садится на единорога, подведенного личностью в плаще, невиданная девушка и собирается ехать.
Нечто, наверное, вроде совести, одернуло меня и я, привычно сжав руки под девочкой и картиной, на которой восседала, радостно нюхающая светлый воздух, крыса; подбежал к всаднице.
- Послушайте, вы не знаете, где можно найти ближайшего… - только и пришло мне в голову, робко заикаясь, спросить.
- Все встанет на свои места, будь уверен! – ответила вместо нее личность в плаще, отпуская повод единорога.
А девушка в сияющем платье, переглянулась с ней, улыбнулась мне и кивнув головой, ускакала.
Я хотел было крикнуть ей вслед что-то, но буквально онемел: в тот миг с моих рук светлыми-светлыми листиками растаяла девочка, радужными цветками рассыпалась картина, а крыса, казалось, сделалась невидимой от капелек нежно-розового дождя, пролившегося по замку и окрасившего его в светло-солнечный свет.
В нем таяли решетки, высыхали темные озерца и крушились статуи, мрачные колонны расступались; а вместо этого прорастали гигантские цветы и светло-зеленые фигурки птиц, щебечущих и навевающих легкий, бодрящий ветер, навевающий успокоение…
Только мне было не спокойно, ведь, вспомнив слова личности в плаще, я понял, что действительно «не оправдал самого себя», не нашел братьев; я не знал, куда идти от состояния расстроенности.
И, все же решившись повернуть назад, к дому, наткнулся на своего спутника.
- Ну, что ты еще мне придумаешь? – устало усмехнулся я, безразлично поправляя жилетку и переминаясь с ноги на ногу.
- Вам пора идти домой! – на одной, оптимистичной ноте провозгласила личность.
- Кому это «нам»? – с сомнением спросил я, насторожившись глубоко внутри.
- Тебе и твоим братьям! – ответила та и отошла в сторону, словно открыв дверь из стены цветов и травы, изредка переливающейся радугой – из нее выбежали мои братья.
Я глазам своим не верил и чуть было не потерял ощущение реальности, и только радостные голоса моих братьев, наперебой кающиеся в том, что «вместо того, чтобы, попав в странный замок, помочь девочке в воде, любовались сторожившими их девушками», «унижались и исполняли прихоти жуткой хозяйки», «смеялись над человечком в картине;… потому и чуть не стали навсегда игрушками жуткого ослепительного замка»; их объятия уверяли меня, что все – настоящее.
Я оглянулся, чтобы поблагодарить, за возвращенное счастье, странную личность в плаще и, пользуясь случаем, извиниться за все сомнения и резкие высказывания в ее адрес, но ее уже не было.
И меня с тех пор не покидало ощущение, что она не исчезла, а, безмолвно всегда готовая предостеречь от ошибок, внимательно смотрит на меня, вдали…
Magic Studio - Музыкальный проект в стиле 80-х Восьмидесятые Ретрокомьютеры и ретро программы
[Script Execution time: 0.2221]     [ Gzipped ]