SuperVox - музыкальный проект в стиле 80-х >  > Стихи и проза > проза-4

Страниц (2)  1 2 »
 

1. Антон - 26 июля 2011 — 12:20 - перейти к сообщению
Продолжение темы проза - 3.
2. gaze - 26 июля 2011 — 12:21 - перейти к сообщению
Подруги

Какая замечательная вещь – дружба. В этом убедились четыре девушки. Они неразлучны, всегда делились секретами друг с дружкой.
Одна была очень впечатлительная и задумчивая, поэтому окружающие ее так и прозвали – Впечатление. Другая девушка знала выход из любой ситуации, находила разумное решение любой задачки, потому все осознавали, что ее второе имя – Мысль. Третья была очень капризна, но в тяжелую минуту всегда облегчала другим страдание, и называли ее не иначе, как Мечта. Четвертая же девушка была крайне мнительной и самоуверенной, поэтому о ней за глаза говорили, что она – Гордость.
Весело жилось четырем подругам. Но в один день настала волшебная буря: проносился радужный вихорь и все, кто в этот вихорь попадали, исчезали. Как ни пытались убежать подруги от загадочного вихря, он их поглотил.
Буря утихла и оказалось, что она разбросала всех людей по разным мирам. В этом убедилась Мечта. Увидев гигантские диковинные цветы и водопады лиан, она быстро сообразила, что попала в другой, чудесный мир. Почувствовав негу от приятной жары и пестрого пейзажа, Мечта начала неторопливо разгуливать по волшебной полянке, беспечно вдыхая сладкий аромат неведомых растений и любуясь жемчужными бабочками. Вдруг что-то осенило ее: «Где мои подруги? Быть может им страшно? Быть может, им плохо?». И самоотверженная Мечта помчалась на поиски.
Оказалось, не зря! Потому как в другом мире, полном льда и снега потерялась робкая Впечатление. Бедняжка оказалась напуганной, поскольку стояла в полном одиночестве, легко одетая, на верху горы. Ее окружали лишь пронзительный ветер и колючий снег. Впечатление почувствовала себя забытой подругами и горько заплакала, в тревоге за них и надеясь в душе на помощь.
Помощь была близка, так как в другом мире к ней удивительно быстро приближалась Мысль. Конечно, Мысль догадывалась, что подруги заблудились в волшебных пространствах. Но вместе с тем она жутко сердилась на ветер , который сорвал с нее шарф, очень ею любимый. Еще Мысль втихаря корила золотые заросли магического сада, в котором оказалась. Золотые листья слепили и путали ее. Но Мысль торопливо продолжала искать обожаемый шарф, веря в победу логики. Ведь она так спешила на помощь подругам!
А одна девушка ни во что не верила, ничего не хотела. Это была Гордость, которая обозлилась на весь мир за то, что оказалась в закрытой комнате с голыми стенами и единственным стулом. Разумеется, мысль о подругах промелькнула и у Гордости, но собственные неприятности, лень, страх и эгоизм уверили ее: «Прежде выберись ты. Прежде думай за себя! А подруги: сумели влезь в проблемы – сумеют выкарабкаться из них и без меня!». И так угрюмая гордость сложила руки, практически не попробовав выбраться. Села на стул и стала ждать чего-то.
Ей было невдомек, что ее подруги встретились, что Мечта согрела и успокоила Впечатление, что Мысль на радостях подарила Впечатлению свой шарф. Что все три девушки обменялись находками, мыслями о тех чудесных мирах. Что все они счастливо вернулись домой, где стали дружить еще крепче.
Гордость так и осталась в том мире сидеть на стуле, наслаждаясь мыслями: «Еще придет мой час! Я буду лучше всех подруг на свете!». Но кто ее подруги? Мысли! Можно ли быть лучше мыслей? Можно ли жить в одиночестве, бездействуя?
Об этом спросите у Гордости, если она вырвется из мира закрытой комнаты!


Единорог

Тишина в лесу. Мертвая тишина и искусственный свет.
Слышится мерный цокот копыт. Это искристо белый единорог. Он в смятении.
Никто не желает его приютить, приголубить. Никто не желает его погладить по шелковой гриве.
Люди над ним насмехаются, презирают.
Но больше всего – боятся. Еще бы: у этой сказочной лошади острый длинный рог, который способен пронзить насквозь. А все ох как боятся ран в груди, которые медленнее всего поддаются лечению.
Казалось, позабыли, что единорог свободен, но покорен одновременно. Что он стерпит все невзгоды, что он своей огромной силой способен горы свернуть.
Единорог решил бежать, пока не уединиться в самой далекой чаще леса. Он полон сил служить людям, а его будто заставляют по-старинке скитаться по лесу.
Что ему делать в лесу? Жалеть несчастных призрачных светлячков по ночам, которые даже не успели увидеть того, кто дал им жизнь и убил их.
А теперь эти светлячки жмутся к холодной луне, роняя маленькие слезки в воду: единорог не успел понять их страшные судьбы и спасти их.
Даже когда он хотел успокоить этих крохотных созданий, люди оклеветали его и на светлячков наложилось заклятье: никто теперь не может принять их.
Или плакать над утонувшими в озере лебедями, которые хотят взлететь до сих пор, а не могут.
У них поломаны крылья: хищные люди жадно пытались набить их нежными перьями подушки для своего бестолкового и сытого сна.
Более жестокие пытались заманить лебедей в сети и убить, ведь эта птица - знатный трофей.
Единорог тогда и сам был на краю лезвия, пытаясь защитить кротких лебедей, поскольку они - продолжение его души и тела. А сейчас ему совестно за свое бесцельное существование – оберегать лебедей было смыслом его жизни.
Или безнадежно пытаться сорвать розу, чтобы пересадить и спасти от гибели целый куст. Да и как дивно пахла роза. Хочется вспомнить и забыть обо всем на свете, видя эту розу и вдыхая ее запах.
Корни ее, некогда разрушающие и камень, ослабли и стали сухими от приторно-сладких вод, которые текли по ее жилкам. Единорог всегда давал ключевую воду, и роза пышно цвела.
Теперь ее оставалось только сорвать и показать людям, чтобы те задумались над своею убивающей безразличностью. Да только вряд ли поймут окровавленные шипами губы единорога, плачущие росой еле живые лепестки! Скорее всего, лишь растопчут дышащий цветок и вышвырнут за пределы своих обитаний отчаявшегося магического коня.
Вот и бежит единорог, не знает, куда деться. Все его друзья почти погибли. А зоркие слепцы никого не хотят видеть кроме себя.
Он ищет того, кто оценит его добрый характер, ласковые глаза. Кто станет слушать его сердце как свое. Кто полюбит его цокот.
Бежит единорог, ищет родное существо.
О, хоть бы стало слышно в лесу его молчаливый крик: «Прими меня и будет твоя жизнь вечна».


Что таит в себе небо?

Наверное, правы те, кто говорит: «Космос обладает таинственной силой, притягивающей людей». Мне стало интересно. Откуда эта сила берется?
Скорее всего, Космос создавался тем магическим и таинственным образом, как рассказывают нам легенды. Наиболее меня интересует история создания неба – начала Космоса, которое человек пытается изучить.
Мне кажется, что люди просто ищут того, кто знает все загадки неба – могучего Атланта, державшего звездный свод на своих плечах. Звезды, облака, луна и солнце, скорее – то сокровище, которое оставили нам древние боги.
Думаю, они, оставив нам небо, поступили мудро. Ведь, постигнув звезды, мы, возможно, найдем прозрачных снежных котят, которые сверкают нам своими глазами ночью. Эти котята по ночам мурлычут и навевают нам мечты, сны, силы для следующего дня. Нам тяжело найти снежных котят, поскольку они прячутся в темно-синем тумане, оставляя следы в виде различных картинок – знаков зодиака.
А днем знаки зодиака уносятся на прозрачных рыбках. Эти рыбки регулируют настроение нашей земли. Если земля просит свежести, они отдают последнюю волшебную влагу со своих легких плавников. Если земля просит покоя, прозрачные рыбки кружатся в танце, навевая ей бодрые мысли. От дыхания рыбок образуются теплые пузырьки, которые греют золотого ежика.
Золотой ежик от радости сияет искрящимися колючками. Мы с удовольствием даем щекотать себя мягким лапкам ежика, улыбаемся ему, встречаем его каждое утро и приветствуем: «Здравствуй, солнце!». Именно золотой ежик дает нам энергию, чтобы мы преодолевали трудности, расти и духовно и физически. Мы знаем, что когда по небу гуляет этот ежик, надо думать и работать. Кажется, никому не приходит в голову, что и солнце работает.
А ночью золотой ежик уходит отдыхать в синий пух. На смену ему по морям неба плывет сияющая белая черепашка, панцирь которой мы нозываем луной. Черепашка любит кататься на волнах, и в это время у нас могут быть перепады настроения, наблюдать месяц. Она любит искать в море неба и искать жемчужины, из-за чего у нее на панцире откладываются узоры из темных кусочков водорослей. Эти причудливые узоры навевают нам творческие, интересные мысли.
Одна из интересных мыслей, я думаю, понимать крастоту и ценность звезд, луны, солнца и облаков. Потому, как таких мудрых подарков, как у нас, нигде и никогда не будет!
И еще, мне кажется, надо найти могучего Атланта, чтобы узнать от него тайны нашего богатства – неба, открыть все его загадки!
3. gaze - 8 августа 2011 — 00:40 - перейти к сообщению
Пыль дали

Пыль... Слово, которое было для тебя только миражом, станет для тебя знаком.
Того, что оно - отражение действительности, в особенности - дали.
Те самые, которые обещали стать приключением, богатством, радостью, победой, всем...
Обещало обернуться экзотическими бабочками и фруктами, льдами…
И сиянием, дюнами и скромными, редкими ручейками, густыми лесами и высокими горами...
А в итоге обернулось просто уходом - самым щемящим и тихим, которого так непростительно неслышно и незаметно среди шума моря и гула городов...
Так он был неважен посреди океана преодоления и амбиций, опьянения и гордости, тщеславия, впечатлений...
Но миг - и он настал, раздался самым щемящим в мире эхом, с болью цокотящих в вечном беге, копыт и такого робкого ржания, часто утомляющего среди мнимых благ; отблеском белоснежной от старости гривы и страхом одиночества, которое было так сложно увидеть и понять в светлых глазах сердца...
Оно самым легким облаком уноситься нехотя от тебя в вечную чистоту; а остается, любя самым преданным сознанием, рядом.
И все же облако щемяще уходит...
Даже от пыли; не смотри на нее, она вернется, но не самый тихий и верный цокот!
Взгляни на него - он останется навсегда светлым облаком, уходящим для тебя, спасающим этим от иллюзий о бренности тишины!...


Мир... эха
Теперь за мною - лишь тишь, зовущая неприятно спать в дрему липкую темного круга.
А я - лишь эхо...леса.
Меня не пугает полет простой и радостной ночи, даже ее тролли. И спокойно слушаются мне дюны закатов и рассуждений чего-то непостижимого, сотворившего и меня...
А вот одна капелька, чистая и тихая, в руках возомнившего, превратилась в выжигающее ослепление!
Оно выстрелит отчаивающей глубиной и со вздохом жалости станет оборачивать всех, наивно доверившихся ей, в оболочки моих светлых листиков...
И ведь они не были рождены для такого, теперь улетают. Убегают поэтому в небо и соловьи, неузнавшие радость дарить, не вернутся...
Больно мне, и тяжко им едва успевать уходить от механики!
Даже отказ и уход требует усилий холодных, переливающихся лживыми алмазами коряг, крадущих чистые слезы моих лошадок.
Они устали от неимоверно расслабляющего шума и спешат еще, бегут в защиту радости, уверенности у незадетого солнца.
Оно что-то тихонько покинуло мои деревья, оставляя с грустью тепла кому-то еще, но не моим, упавшим с низкого, воронам...
Жалко мне их, но не в моих, слишком медленных и лживо неподвижных, силах было остановить нахально засыпающий снег жадности. Она их не отпустит, вряд ли оттает.
И только их молчаливые просьбы о тепле луны долго будут слышны во мне; я это сохраню и отпущу - в надежную высоту тиши...
Все это чуть, но поддерживает мое желание все еще существовать после наблюдения разлетевшихся от суеты осколков своего ковра робких цветов и идей.
Но одно я знаю - мой дракон с щитом сознания и живительным лучиком надежды в короне улетел туда, где все живо и легко в непосредственности...
Улетел... Могло ли я когда-нибудь угадать, что буду в радужный момент ощущать теневых бликов, вздохов, разочарование и уныние от этого знания?
Улетел, но я помню и ценю его мудрость, учащую поддерживать шелест ветра и воды, травы и камня; чтобы они ни безразлично не затеяли!
Мой дракон не улетел навек - он все еще вернется в мой странный и задумавшийся мир мига!...


Признание звезды

К кому-то оно приходит, а мы все время пытаемся поймать не то, что надо - не его, а ускользающий миг радуги.
И все изнутри дергает сомнения - ну и что дальше: поймал миг и владеешь.
А шаги все удаляются, и ты уже криком боли их не вернешь!
Останется только вкус - сладкий и быстротечный, горький и медленно набирающий оборот или соленый, убийственно четко тающий вне языка...
Мы сами это звали - всеми его оттенками, а вышло иное, непростительное или с горечью убаюкивающее иллюзиями.
О, они - целый мир!
В нем можно взять все блестящее, сметающе презреть все серое и быть очень довольным от этого.
А оно все же ударит в отрезвляющее эхо мимолетности.
И не догонишь ее ни в океане безразличия, ни в лесу вежливого отказа, ни в пламени собственных метаний.
Просто обернет все, мелкими отголосками ветра, нажитое и напомнит: уж очень это отталкивающее нас от роя, низостного обитания и слишком сложно разбивающихся масок, от пустоты...
Потому в ней было глупо и страшно произносить свое маленькое существование светлым мирком неба!
Поймем ли мы это?
Должны, пока звезды все еще светят нам с чистосердечной легкости вечности и шепчут его - свое столь живительное и задумчивое признание: "Всегда ждет, ценит тебя высь, лишь стремись к ней!"....

Тени в свете
Мелькают, будто блики. Не мрака и не луны.
А, может, какой-то надежды на... тьму.
В ней спокойнее.
Настолько, что она даже греет своим, туманным, огоньком.
Он странный: придумывает разные облака от сна, а они только медленно приближают дрему.
Ту самую, в которой совесть принимает любые формы, теряет глаза и крылья, чтобы...возродиться.
Из лунного пепла, вещающего, что страхи - куклы, а они просят тепла.
Вот и проходят сквозь победившую радугу звезду и ждут глубины от слишком навязчивой...тишины.
И такая она потому, что уходит и просто бежит от блеска...воли, слишком злобно и коварно распустившей свои оковы.
Они ищут цветные двери, за которыми можно спрятать миг, застывший от ... света.
И плачут в его сиянии, отпуская слезы в привидений, быть может, ищущих, наблюдающих и счастливых этим среди пыльного движения.
Но они... лишь тени в свете.
Отпустите молча их в свой мир - воспоминаний и времени...
Странно, а ведь оно - просто их поток.
(Добавление)
Тихие шаги...

Они раздавались при темной ночи, в лабиринте коридоров здания-посмешища, в котором я обитал.
И уже тогда они казались мне знамением всего светлейшего и грустного, что было в моей жизни.
А что, собственно, было в ней до этих загадочных шагов: лишь отчаяние, скупо заглушаемое едой и
Вечное одиночество из-за презрения?
Тогда мне оставалось только робко любоваться природой - редкой, но незабываемой луной, затаившимися тенями в саду и мистическим ночным ветром.
Но сейчас мне было не до этого - слышал шаги, которые будили всю высоту стремлений и любознательности, не испепеленных кетчупом и чипсами.
Сам брел на них, словно околдованный. Огибал знакомые подвалы, нескромно украшаемые хламом и шумно реагирующие на мое грузное появление.
И увидел чудо, благовейнеше само застенчиво приближающееся в моем направлении.
Оно являлось хрупкой малышкой, одетой в приталенное серое платьице и настолько красивой и чудной, что я с ужасом забыл на миг, где у меня, сотрясающий душный воздух, язык.
А когда он у меня нашелся, с трудом пропихнул скромный и удивленный вопрос: "Что ты делаешь?".
Малышка повернула ко мне лицо, до этого момента что-то сосредоточенно смотрящее в пыльное зеркало.
И в тот миг четко помню, как она изумленно-испуганно... пискнула и метнулась в сумрак горы мусора.
Я вспомнил, что по странным обстоятельствам не живу рядом со слонами или бегемотами, которым уж точно будет безразличен безобразный вид столь крупного и нелепого сородича.
Но странная крошка в сером трогательно скорчила прискорбную гримасску и пулей направилась ко мне. Ни слова не говоря, она принялась осторожно прикасаться носиком к моим рукам, как будто целуя их!
Мне пришла мысль ответить ей лаской, которую так томился подарить девушке, что примет мое обрюзгшее существо; и в тот миг какой-то, заснувший в неге, мозг снова отказался контролировать меня...
Что-то похожее происходило и с феерическим существом в бедном платьишке: оно еще немного всматривалось в меня, а потом исчезло во тьме.
Только я собрался в пасть от этого в сильнейшее уныние и расслышал знакомые призывы о пище желудка, являвшиеся причиной всех моих бед; думал, как их преодолеть, как малышка вернулась с огромной булкой, которая искушающее успела замаячить перед глазами.
Но я, не отрываясь, переводил их на прямоугольную табличку, висевшую на шейке у крошки, все тыкающейся мило носиком в руки, как утешая меня.
Табличка содержала в себе подпись: "Кэтрин - женщина-мышь".
Долго мог сообразить, почему ее посмели так низко обозвать, но реальность все говорила за себя: поуговаривав меня съесть булку, она тихонько, прищелкивая и причмокивая, ест сыр.
Кэтрин потом незаметно села ко мне на колени, осведомившись: не давит ли она, своим крохотеньким весом, на меня.
А я только и успевал изумляться ее простоте и получал просто негу от ощущения маленькой теплой пушинки на себе.
Она с потрясающей существо непосредственностью изрекла прежде всего, что "мне не надо ее бояться, и все предрассудки о сородичах про грызение ушей и болезни - небылицы!".
Вначале мне казалось, что все это - игра, настолько волшебная, что можно пренебречь странностями Кэтрин.
Это нельзя было не заметить, и все меня или усыпляло, или отвлекало от щемяще близкого будущего.
Именно усыпляло потому, что малышка в сером не спешила ускользнуть от тьмы, в то же время, тянулась к свету, объясняя: "Мы хотим достать луну так же, как и вы... Но мы слишком маленькие для этого!".
Пусть все, сказанное ею, было правдой, но оно не имеет значения: я слишком огромен для этого мера, мне уже в нем тесно; а все равно...
Со странной малышкой чувствовал себя нужным и с восторгом понял: насколько она и "ее собратья" умнее и выше нас, не тратя лишних чувств на смеющуюся всяким движениям и безразличную еду.
Она была для них просто благом, за которое надо быть в восторге не от блеклых денег, а от щедрости и милости природы.
Последнее не воспринималось ею, как место сна и разминки костей.
Это был целый мир, со своими фазами и сменами тона; непростительным падением было не замечать или презирать его обитателей.
К поселившимся в моей жизни привычкам Кэтрин не думала относиться с насмешками: наверное, догадывалась, что не умею владеть собою и легко потому покоряюсь маленькому приятному, которое с детства навязывало себя лжезаботливым голосом и ввергло потом в такое разочарование, что уже тошно было знать о нем!
И оно теперь твердо ощущалось мною как причина моей робости перед странною крошкой в сером - чувствовалось сознанием, будто есть только она, дивная и неповторимая, и я, страшнее и огромнее чудовища не сочинишь, просто не узнаешь...
Узнал бы я тогда причину ее причуд, я бы с ума сошел, но томительно и успокаивающе тянулись дни существования - а с нею - жизни - в позорном здании.
Первой вставала малышка и, обследовав, до невозможного покинутое, помещение, тихонько устраивалась возле меня. А я краснел и, давясь неловкостью, просил ее уйти.
На что получал неизменно греющий и озаряющий всю пыль ответ: "Мы родные, почти такие же, как и вы!... Потому нуждаемся друг в друге, и, знаешь, ты смешной - не понимаешь этого! Не бойся, я не обижу, только чуть разделю с тобою твой сыр и отпугну наших кошек...".
Упоминание этого усатого коварства должно было меня натолкнуть на испуг. И подлое чувство само застучало во все двери, терзая тенями.
Пытаясь утешиться хоть отголоском ее голоса, я осторожно заглянул в глаза серой сказки радуги.
Они приводили в лунное озеро, в котором блаженство утонуть, тем самым напрочь отбивали разум и голос.
А я все, метущийся, пытался его вытащить из целебной глубины взгляда Кэтрин. "Почему ты веришь в "наших кошек"? Я ничего не боюсь рядом с тобою и готов спасти от всего..".
Она погрустнела в ответ на мои слова - догадывалась о сомнениях, иссушающих все вокруг; тихо замечала, что кошки давно отрывают меня от светлой колыбели, ведущую к вечности.
Но все говорила, что в моих силах прийти к желанному "кругу тишины, ведь я большой и мне он виден, я смогу"...
Мог ли подумать, что не смогу, буду сомневаться в словах - в том понятии, которое и растит, и ускоряет высоту?
Она меня минует, будет презирать, как и все окружающие: я не приложил силы воли победить свои слабости, не сдвинул мертвую точку сути, не отыскал в себе жала суеты и низменности...
Все это гремит и гложет пропавшее, как больно осознавать: я слишком понадеялся на давно одряхлевшие крылья мечты и какой-то испепеляющий огонек желания.
Виноват, безусловно виноват в том, что оно слишком переполняло меня, и так сытого и тоскующего, что позволил его себе иметь рядом с Кэтрин!
Робкая и мистерической красоты малышка, она словно испугалась моих несчастных чувств и все больше заговорила о возрастающем безразличии с моей стороны к... ней!
Я от этого факта и шока не мог долго простить существование у себя ушей; одно вертелось в голове: "Малышка! Как ты могла подумать такое?! Ведь я имею безумство верить в то, что...ты - мой смысл жизни; я люблю тебя больше всего на тусклом свете!...".
Он не оставлял моей надежды, а боль все росла: я чувствовал, что Кэтрин аккуратненько бережет мир тишины и так далеко уносящейся луны - стережет шум, вспышки совсем искренне и самозабвенно-преданно.
Но вместе с этим боится меня обидеть, сказать что-то против моих мыслей и мнения, потревожить; боится меня!
Думалось предательски, что не переживу этих реальностей, в конечном итоге разобью свой уставший рассудок о ступени самого страшного и черного эгоизма, за который ждет вечное метание в вспышках наказания.
Кто бы догадался что, плотный и не толстокожий, я пугаюсь этого знания и ощущения, что мои звезды светят в холодное безразличие...
Его тихие шаги все же огласились ужасом - я вернулся к своим слабостям, стал в своих глазах слишком робким, пострадавшим и непогрешимым.
Это жутко - думать и бесконечно так себя откармливать до помешательства, как и привыкнуть.
К тому, что Кэтрин каждый день изучает с любопытством предметы здания-посмешища, делиться со мною рассуждениями, которые торопилась высказать сквозь одурманивающие ночи и напрягающие дни, словно для нее что-то навек уходило; а мне... это стало безразлично, ведь не было больше терпения, а жажда исполнения своих желаний была; остальное ... надоело.
Страшное это слово, стыдное и само собою будоражащее память и слезы.
Наверное, потому, что я очнулся от самодовольной животной дремы и встрепенулся: "О, как низко!... Я недостойно позволяю себе прикидываться слабенькой куколкой, которую все обязаны любить, а сама она в полном праве видеть мир лишь в своих ленивых шагах!... И это все безвозвратно проснулось в том, кто еще миг назад считал Кэтрин центром мира и имел бесстыдство признаваться себе в любви к ней!... Да будь я проклят!"
И с ужасом замечали мои глаза, как руки, движимые бешенной злостью на все, что когда-либо было связано со мною, то сжимают горло, то разжимают. А что в нем?
Даже совесть, казалось, улетела! Осталось только жалость к чудному созданию в сером платьице и... непреодолимое желание уйти в другой мир, где что-нибудь светлое навек заставит тебя оглядываться на свою пустую напыщенность, глупость, отчаяние.
Насколько оно было сильным и громким, что, прибежав на раскаты его молний, Кэтрин с испугом осторожно взяла мои руки в свои и тихо заметила: "Не стоит спешить за ветром, он сам тебя унесет... А пока есть у тебя светлейшая радость - ты живешь. Так живи и наслаждайся этим, не торопясь за вечным!..."
И в тот миг вернулось все, что, на самом деле, всегда в нем было - тихие лучики солнышка утром, которое, впервые за столько лет, было мною встречаемо с оптимизмом; пение птиц дарило поэзию радуги и облаков, а одно не проходит - это тревога.
Сама по себе она вызывала даже радостное и греющее ощущение: я становлюсь зверем, мое сознание все еще похоже на человеческое.
В один момент понял - это иллюзия, как и жизнь!
Именно такое признание я услышал от Кэтрин, когда день был особо грустный, руки опускались, а дождь не оставлял веры в солнце.
"Я больше его не увижу! - тихо-тихо плакала она, прижимаясь ко мне и дрожа. - не увижу тебя, себя в том же виде!... Как страшно, что я понимаю необходимость не бояться этого, но не могу, слишком мало я побыла тут!... Мне грустно уходить!"
Эти слова и для меня стали напоминанием о том, что внезапно, а сильно колющее болью за все, что было.
Как все же не хочется покидать все постоянное и становиться на путь к тому миру, откуда нет возврата.
Тихие шаги этого приближались и ко мне - только в тот миг я это осознал, они хотели открыть дверцу души, чтобы доказать, что она есть и может быть свободной; чтобы не причинять ей муки от ожидания.
Но эти дверцы заперты... годами - я еще буду жить, и, сильно встревожившаяся от ожидания, малышка в сером тоже будет жить и цвести на высокую радость светлому!
"Мы мало живем! Я должна теперь уйти туда, а жаль!" - только тихо сказала она, не смотря на мои увещания в ее действительно юном возрасте; и она забыла слезы - они только сводят с ума и толкают в пропасть.
Но Кэтрин, милая, тихая крошка в сереньком, все еще наивно дрожащем платьице, пожалела эту пропасть и протянула свою маленькую ручку мне, так давно погрязшему в ней.
Затем она робко улыбнулась, щемяще грустно, и сказала: "Я ухожу и верю - и это для меня полезно! Не надо этого бояться, ведь, когда-нибудь, я снова, там, прижмусь к тебе аккуратно... А сейчас - ты, прости, пойду одна незаметно, не буду смущать и вводить в когти к тем кошкам, что чуть тебя не съели!... Я ведь тебя не брошу!"
Так ее тихие шаги удалились в патетическую тьму тишины.
Я смотрел ей вслед и не мог поверить, что потерял все ее бесценные упоительные дары - нежность, послушность, неприхотливость и преданность небесной широты.
Она... всегда считала себя иной, маленькой блеклой мышкой.
Но я знаю, была настолько сильной и искристой сознанием, что даже в момент ее ухода я... плакал и верил.
Настолько сильно, будто потерял свою жизнь, все, что в мире есть прекрасного, ценного и удерживающего, просто... навек утерял себя!
Здание-насмешка - без нее - снова превратилось в тусклое скопище хлама и быстротечного бреда.
А где-то ведь, вне его, светит ее солнце!
Я с трепетом и болью усердно его искал, не замечая потребностей, не жалея годов на то, чтобы снова, с согревающей негой, впитать в себя любые следы Кэтрин.
Но сейчас я понял - она... все еще помнит и ценит меня, все простила, зная о моей слабости, скрывающейся за тучной массой!
Я живу и безмерно благодарен ей за это, ведь от такого знания мною ценится каждый миг...
Он и сейчас скромно жмется ко мне сердечком, чудной и прекрасной до бесконечности, малышки в сером.
Я... все еще робко и почтенно безумствую, считая ее, справедливо, своей единственной любовью светлой жизни!
Все еще скучаю и помню, слышу ее тихие шаги!...






Отраженный мир...
...Ничто... не случайно!

Это несложно понять, исходя из моего окружения.
К примеру, моя мама слишком ранимо воспринимает все, что касаемо меня - и причиной этому ее неудачи в личном.
А папа тоже мнителен и впечатляется слишком быстро от чужих ошибок, случайно задевших его - он узнал, что такое несчастье в любви.
Думается, девчушки, вроде меня, все настроены мечтать о любви. И, как осведомилось лично мое сознание, при этом бросаются в крайности: в мире какой-то, притянутой возможности беспрепятственно общаться, они забывают, что своею открытостью и шаловливостью навлекают на себя боль.
Это самое немилосердное свойство души: часто именно девчушек она толкает в иллюзионное обаяние к насовсем чистым умам; либо оно оборачивалось стремлением к корыстно-красивой стороне...проводников и воителей суеты.
Последнее свойство мира стало камнем преткновения для незакоченелых и поводом окунуться в липкое для смирившихся довольностью.
Настолько засасывающее свойство, что хочется прогнать его общением с мыслями, пролитыми посредством книг, фильмов, музыки.
Только она среди всех троих способна проникать в сердце и его прочистить от своих боязней, одиночества.
Оно сильно скрашивается деятелем музыки, которого посредственные характеризируют "полностью твой".
В первый момент, во мне и проснулось чувство, четко описываемое понятием "снесло крышу".
Тем более, что внешность его все же не смогла оставить равнодушной, по мистическому гороскопу его знак сочетался с моим, его голос просто подносил к высокому.
Но потом...


...Глубина... - суть всего!

Такой постулат был у моего сна.
Он подкрался совсем таинственно и непонятно.
Как жизнь, проносится театр с бодрыми красными занавесками, и на его спектакль приглашает звонок, суля то "незабываемое", про что болтали оказавшиеся со мною в театре одноклассники.
Прожекторы то зажигались, то гасли и в итоге... Зазвучали аккорды просто согревающей мелодии "моего" исполнителя. Он предстал таким, каким я с благовением запомнила на фотографиях - молодым, казалось мальчиком.
И поняла - либо это отражение моих мечтаний, либо что-то иное... Закончив исполнять так любимые мною мотивы, он стал у края сцены и стал отвечать на вопросы, выслушивать комплименты, принимать подарки, давать автографы - полностью посвятился визжащим от восторга одноклассницам (а в жизни они понятия о нем имели, как ни грустно).
Такое поведение укрепило во мне мысль (не знаю почему, но она у меня появилась с оттенком восторга и, в тоже время, - жалости) - "Вы так связались с толпою, что даже во сне играете заботу о ней, которую она просит... Но ведь не желаете этого, устали, что-то другое, как и все добившиеся, Вы же хотите что-то другое!..."
Я с робким ерзаньем в кресле (что свидетельствовало о каком-то глупом рефлексе бежать от того, кем не можешь не восторгаться), поприветствовала его уверенные шаги, приближающиеся ко мне.
Меня охватила паника - ввиду знакомства с его интересами чувствую низость - и стандарт- то плохо знаю, которым владеют все, и сокровенное только могу накрутить, не поняв правильно....
"Простите, но возможно я слишком стала эгоистично направленной в признательности к Вам!" - такой внутренний писк толкает меня уже нарушить правила вежливости и хамски просквозить неблагодарностью перед человеком, выйдя вон мимо него.
Но каково же мое изумление, когда я слышу от исполнителя: "Простить? Но это мелочь по сравнению с тем, как много ты поняла из моего существа!...".
Вот и с болью открывается правда за этой фразой, от которой порою зажимает сердце: почти мальчик сейчас уже терпеливо ждет ухода и, скорее всего, для него это не страшно так, как разрыв с теми, кто, пусть с подпиткой иллюзии (как я, мне стыдно за это...), но считали его по праву много значащим в своей жизни...
И моей тоже, я же все это осознаю, после дремы от искреннего и светлого тепла творчества "моего" исполнителя!
Конечно, считаю так только я, и это мой сон, он пройдет и забудется... Никакой ответственности можно не соблюдать перед тем, кто там, с тобою, даже если он старше тебя.
Можно также откровенно выливать ему шокирующие ассоциации и, в противоположном случае, - оскорбить и просто гордиться этим.
Но, вновь, неслучайно, во мне крепнет убеждение, что он пришел для того, чтобы ощутить и почувствовать то, что так сложно ощутить в ограниченной серости.
Отбросив отраженный свет от прожектора от глаз, я решаюсь просто повторить то, что было так поддерживающим в жизни - взглянуть в его маленькие глаза, за которыми скрылось разочарование, усталость и обида на самого себя за слишком пресытившую и скороспелую, иссушающую известность.
И понимаю, что подобная обида - результат и обещание отчаяния и медленного ухода от всего, может даже - мнимый, от движения, которое не повториться.
"Вам не надо так расстраиваться, ведь не представляете, что Ваше творчество вытянуло из тьмы!... И к Вам тоже придет то, что заново откроет пути, поверьте!" - все это звучало донельзя банально и мудрено, но это был крик моей души.
Тотчас мысленно ощущался позор от того, что исполнитель может оказаться избалованным самослушателем, только набирающим силу от гордости; ввиду этого мог и уйти от ответа - мало ли чего скажут почитатели, это уже стало ничего не значащей и изрядно надоевшей частью профессии.
Но было чудо - и оно явилось, так или иначе - он благосклонно подходит и говорит: "Но ведь тебе не за что чувствовать себя виноватой! Ты многократно благодарила меня и желала лучшего, потому я должен стыдиться того, что не делаю всего для помощи тебе!".
Помощь? Мне? Скорее, он знает, что всякое глубинное желание в итоге становиться обременением и только уменьшает терпение к жизни.
Вот и сейчас мне пришла в голову сумасшедшая мысль - отказаться от общения, что было мечтой и подарком с неба всем, подобным мне; это только подхлестывает самолюбие и вновь накидывает пелену на глаза хвастовством, победами над своими стеснениями... Уж лучше стеснения, чем дать человеку стать брошенной преданной душой - вот это страшнее всего!
"Ты сомневаешься, думаешь... Это как-то греет сознание..." - признается вдруг исполнитель и совсем чистосердечно зовет меня на... его путь: "Почему ты не веришь в то, что мы можем стать друзьями? - говорит он. - Я давно не помню про забавы еще не ступивших в ураган жизни, а мне бы так хотелось снова это впитать... Ведь, знаешь, у меня - не сказка за плечами и впереди глаз!..."
Конечно, я это понимала и отказать ему - еще чернее, чем обозвать бездарностью, засорившей культуру!...
Нет ничего разностороннее и увлекательнее, чем это светило течения! Выйдя из театра, мы стали гулять по улицами разговаривать, восхитительно-просто, словно старые друзья.
Ему нравилось творчество Оскара Уайльда (а я не особо усидчиво проводила время за его произведениями), порою он был не против послушать и рок (а я это течение музыки, за редким исключением, не терплю); иногда он смотрел грустные фильмы о психологической драме личности (мне они порою казались скучными).
Но при всем этом я правильно и с облегчением убедилась, что деятель искусства -такой же человек, со своим сердцем и умом, настолько щедрый, что ради радости других он жертвует не только деньгами, интересами, временем.
Но и собою - своими чувствами, тайнами и комплексами; его мысли, даже при нежелании своего владельца трансформируются (то ли по творческому рефлексу, то ли вырываясь по своей воле на поучительное благо) в удивительные идеи, тщательно замаскированные под сюжетами песен и поражающие своим смыслом.
Вот самая его лучшая песня была о парне, покинутым людьми и оставленным среди лошадей. Совсем чужие для его сознания, они пытались прорваться в мир парня и опутать сетями, которые устали душить их самих.
Но тот знал, что он все равно придет в лес, к лошадям. И нельзя вырвать круг внимания и тепла - такой лес все равно прольет свет на глупость и пресыщенную жадность.
Жадность и жажда привела к глупому...исчезновению девушки-воителя из другой его песни. Она настолько ценила свое сознание, что даже правда, сказанная из чужих уст, воспринимается ею как оскорбление.
За чистосердечное указание на ошибку пленника воительница отправила его в лед камнем и недолго мучилась совестью - кругом ведь летали вороны и гремели колокола, дразнящие потребность побеждать и не на что не оглядываться. Но неутомимая битва привели к испепелению... тела гордой девушки на пыль.
Жизнь - не пыль, это бесценный миг, который чудовищно прерывать. Это красноречиво скажет история про девочку, которую заперли в шкаф воры.
Она, как ни печально, только уносится водяным ветром, но в последние слезы жалеет о увядшем цветке, растоптанном в спешке грабителями.
Порою я тоже чувствую себя этой девочкой, когда заговариваюсь о себе в безразличном гуле. Но...


...Путь... не имеет конца!

И гул - ему не помеха.
Скорее, он только направляет на него, вот как и исполнителя - он робко вошел на сцену, а уже был риск мимолетности тщеславия, отравления стремлений и почва для лени.
Но он подошел к себе с созданием планок и убеждений (а каких - я не имею права судить).
И только с помощью этого его творчество напиталось колоссальной силой, поддерживающей, анализирующей и укрепляющей.
Наше общение (значит, так было надо) только становилось крепче от проникновенных бесед. Он, со смутившим меня удивлением, поразился, как это я не просто что-то читаю (или смотрю), а контекстность прощупываю; отметил - это дар и стремление к совершенствованию, его страшно потерять.
Ему нравилось, что я умею слушать, могу назвать психоситуацию, которая происходит с человеком; пожелал мне эти умения направлять в некорыстное русло.
И сказал, что мое умение цепляться за жизнь, ради других - то, что незаменимо для человека, спасет сознание, всех и всегда!...
Навеки, казалось, продлиться эта волшебная беседа с тем, кто, несмотря на рамки, к тебе близок.
И сейчас во мне до сих пор борются чувства благодарности, уважения и неловкости перед ним, за одно: он дал понять, что все движется с одинаковою высотой.
Только она бывает едкой, эгоистической. А порою переливается ярко и невыразимо трогательно, как тающие звезды сна.
Но он не пропадет в вечности, я знаю. А только вернется лунными листиками... Как это все же грустно осознавать, но успокаивающее это все же.
И я уже знаю, каково это - всю жизнь идти к звезде - отражению мира глубины...



На краю земли...


Бабушка Софа была очень жадной.
И потому свято верила сказкам родичей про несметное богатство, спрятанное для нее "на краю земли".
А где он - этот край?
Чтобы ответить на этот вопрос, бабушка Софа обула роликовые коньки и отправилась храбро в путь - навстречу своим заждавшимся сокровищам.
Путь этот лежал через аквалангистов, которые от настырного характера Софы предпочли бы утонуть в ущелье с якорем (роль которого бы габаритная старушка и играла бы).
От нестерпимого энтузиазма бабки досталось и альпинистам, которые пыхтели, поднимая ее на Эверест, и тайком жалели о том, что до встречи с Софой их не засыпало лавиной (а то, может, легче было бы?).
Но бодрая старушка все не желала сдаваться, ее ничто не останавливало, комплексы - не для нее. Наверное, поэтому она с такой гордостью преподала мастер-класс моржам Севера, проламывая льдины в поисках сокровищ своею железною силой воли!
Подобное рвение привело Софу в самый захолустный отель на земле с радующими сердце клиента рванными шторками - отдохнуть и продолжить неутомимо искать край земли.
Каково же было удивление бабушки-экстрималки, когда с нее, мало того, что потребовали бешено кусающихся денег за свои не-ахти-услуги, так еще и (ну будто в насмешку) всучили куцый комок смолы с покоящейся в нем мухой.
- Если вы так надеетесь выдрессировать меня почаще посещать вашу конуру - не надейтесь, не выйдет! Так что можете оставить эту букашку себе! - гордо вскинула голову бабушка и уже повернулась, чтобы уйти.
- Это же вам, древнее сокровище! - с поспешностью загородил ей путь охранник отеля-захолустья. - Его передали вам родственники и даже приплатили нам за его охрану!
- Но ведь оно находиться на краю земли! - наивно крикнула Софа и была шокирована возражением охранника:
- Ну правильно! Это и есть отель "На краю земли"!... Протрите глаза, прочитайте ими наконец нашу вывеску и берите муху!
Конечно, это жалкое несуразие, предательски обещавшее называться "несметными сокровищами" было взято бабушкой.
Она тихонько вернулась домой и с грустью вспоминала, как не жалела сил на приключения...
И как скрипели ее роликовые коньки, впрочем, все еще верящие, что край земли есть!
Только где-то далеко от отеля с рванными шторками...
4. gaze - 10 августа 2011 — 00:20 - перейти к сообщению
Мистерия лестницы Воздушный шарик

Сейчас я знаю, она есть… Лестница давно перестала быть для меня чем-то вроде простого набора ступенек, ведущих к чему-то. Она ведет меня к самым дивным на земле и неповторимым сокровищам… дома моих хозяев.
... Я все хожу и хожу, вдоль теней на его великолепной высоте. Она действительно немалая - пять этажей, с подвалом, балконом и пристройкой в форме огромной будки...
И главное даже не в этом нагроможденном великолепии, а в превосходном саде с оградой.
Помню ее, будто всю жизнь, все она предвещала: и хороших в доброте и кошельке хозяев, и перспективную должность с ее несложными обязанностями.
Кому они нужны теперь - это самый мучительный вопрос, который сопровождает мой закат и рассвет, который так далек!
В самом деле - нет больше довольных пирами и балами гостей, мне не от кого выслушивать приказы, не для кого выполнять их, дверь открывать некому...
Прав ли я в этом; в убеждении, что остался только я и дом с садом? В минуты особо мучительного ожидания и уныния так и думал: что глаз видит - то правда; то, что хозяева покинули меня, соседи давно перестали быть чем-то значимым; а я - просто испугавшийся и не имеющий сил покинуть крышу над головой, кусок хлеба и вещи, которыми наконец могу обладать.
Но понимаю: последнее - нечто вроде самообмана: вещи не мои - хозяев. Каких много было в течение реки моего времени, будто они - целые миры и века, дающие милость все еще не отворачиваться от меня.
Они мелькали такими разными - романтичными, жадными, уставшими, снисходительными, бесшабашными, ревнивыми, самоотверженными...
И теперь они вновь со мною, только в своих вещах - телефонах, расческах, нарядах, игрушках, книгах, пистолетах, письмах...
Конечно, словно отдавая милость чему-то высокому и понимая неизбежность ухода, хозяева оставили мне много денег, подкрепляемых когда-то теплыми замечаниями: "Молодец, Остин! Держи эти деньги, ты их заслужил!".
А заслужил ли я быть богатым, пусть и не так, как они? Ведь с трудом, но спасительно осознаваю, что подобное свойство - искушение из сильнейших.
Правда истинная это: а я же, имея деньги, могу легко покинуть дом, сад, все вещи хозяев и той жизни, ринуться напоследок за поездом удовольствий, переехать в свою вселенную, представленную скромным домиком из мечты!
Она настолько сильная, что почти дергает за язык усыпляюще уверить себя: "Остин, ты теперь никому ничего не обязан, и делать тебе тут нечего! Этот дом с вещами, без хозяев, уже никому, в сущности, не нужен, он так и простоит еще века... А тебе осталось жить совсем миг! Не жди, бросай это бесполезное прозябание, женись и хоть остаток дней проведи, как человек!"
Люди ли бросают то, что нуждается в них, пусть и безмолвно? Знаю, они смеются надо мною, но я остался в доме, и я живу, берегу неслышную жизнь вещей.
А они, просто как океаны в просторных комнатах, украшенные старинными комодами, модными когда-то статуэтками, кроватями и завидным сервизом в недрах, дедушкиного века, серванта!
Пусть соседи давно чтут меня сумасшедшим и говорят, что "старик Остин помешался на службе, которая и гроша уже не стоит".
Они-то даже не представляют себе, какую поэзию кроет в себе каждая куколка, кокетливо прячущая фарфоровое личико в тени гостиной, какие глубокие истории раскрывает в себе картина в кабинете, что каждые очки и пепельница имеют свою судьбу.
Скорее, надо уважать ее, скрываемую и за холодным зеркальцем пруда в саду, за призрачными звездочками фонариков, за шелестом листьев деревьев, кустиков причудливых фигур...
Нужно искренне радоваться, что меня после грустных капелек дождя встречают лучики солнца, ветер несет сотни ароматов-рассказов обо всем, что было и будет...
И стараться не осуждать то, что я, по велению волшебного круга воли к радости жизни, до сих пор встаю рано, быстренько одеваюсь, варю себе овсянку с кофе и иду в сад - полить цветы, покормить ласточек и постричь пышнолистные деревца-фигурки; делаю это, как можно быстрее потому, что сразу бегу... готовить завтрак хозяевам, достать из почтового ящика газету для них и вернуться в дом - прибрать, подать господам все необходимое и разделить с ними завтрак... Да, это так!
Но что остается делать, когда дом все еще манит запомниться в нем хорошим человеком и преданным, прилежным слугой, а соседи кривляются почти в лицо: "Остин! Ну и глупый ты! Вместо того, чтобы вывезти к себе еду и вещи или продать их, ты каждый день трижды готовишь пищу и ставишь на стол - сам не ешь; ходишь по комнатам и все переносишь из одной в другую всякое барахло; стоишь часами у ворот, ждешь... А чего? Что за глупость?.."
Нет, это не является ни глупостью, ни прихотью! Это - моя жизнь, она тихо-тихо идет и, кажется, даже нравиться мне в скрипе древних дверей и ступенек, в шелесте древних книг, цокоте изящной посуды и мерцании вечерней свечи! Дивно и странно...
Даже не то, что я с упоением смотрю на портреты своих хозяев - снова слышу стук из сердца, их голос и походку, характер и привычки, какие приводить в жизнь - до сих пор удовольствие!
А все же что-то страшно все же покинуть дом и воистину райской тишины и света сад.
Жутко это до стыда перед...миром, о котором узнаю из газет, так любимых моими господами: описывались катастрофы и культурные мероприятия, выборы и открытия ресторанов, признания знаменитостей и критика идеолога...
Все это я жутко хотел почувствовать, прожить этим, а оно... Прошло мимо меня!
Как жаль... Но не дом ли оградил меня от бега той реальности, что описывается в книгах и газетах; а там полно лжи и разочарований, оскорблений и обиды, шока и страданий?
Я этого не боюсь, и удивительно самому себе признаться, что порою, за мраморными вырезами пролетов лестниц дома, за его яркими портьерами, начинал неистово себя...жалеть и упрекать в том, что отвернулся от бурлящей жизни общества и выбрал себе судьбу дворецкого, причем вот такой тряпки, которой щемяще больно оторваться от кормушки, которую уже никто не наполнит!
С другой стороны, не в ней утешение: сколько хозяев были хорошего обо мне мнения не только потому, что я безупречно чеканил: "Ваша сигара, сэр!".
С ними можно было быть самим собой, играть в шашки, карты, лото и шахматы, обсуждать погоду, вообщем-то довольно мертвые по сравнению со всем этим, новости газет, постулаты книг, перелетающие в вечную жизнь из уст в уста; прогуляться, помочь в делах бытовых и душевных. Можно было...
Разве это прошло? Нет, оно лишь означает интереснейшую смену веков, таких живых и теплых, что все отдаешь с радостью, чтобы опять ощутить их, прикоснувшись к ним посредством взгляда на старый шарф, коллекцию марок и вин, шкатулки с бриллиантами и жемчугами!
Все это укрепляет меня в мысли, что оно, как бы смешно не звучало для ушедших теперь соседей, создано для моей простой радости мига.
А он - для того, чтобы дать понять сокровищам дома и сада: они живы, ведь я смотрю на них, я ощущаю их и любуюсь ими самыми живыми чувствами!
Иной вопрос - больно ли будет этому, совсем живому, большому солнышку с лестницами и застенчивой паутиной, если он останется совсем один, без... меня?
Мучительно даже иногда мне об этом думать и хочется в такие моменты убежать, закрыть глаза за комфортом последнего наслаждения своей карьеры или удачи, чтобы просто не помнить о доме с садом, о его хозяевах и оставленными ими вещах, как о памяти, что однажды повернет тебе голову на твою... низость, тени.
Они, прячась за массивными часами, все это понимают, будто меня чувствуют, как я их - насквозь! Потому и...плачут капельками старенького фонтана, просят меня не уходить.
Не бойтесь, странные хранители воспоминаний дома и тишины сада - я вас не брошу!
Мне и самому жаль вас покидать, но... сейчас, когда я сижу на, приветливой блеснувшей мне, скамейке, думаю об одном: есть одна красивая лестница, ее не достигнут руки человека, чтобы стащить для себя, потому... она не разрушиться; как не погибнет без следа и все, ничто с нее не сойдет!
Вот и я, как не хотел бы, да это уже и ужасно неблагодарно, по отношению к ним, не сойду с оптимистичных ступенек тусклых лестниц дома, поддерживающих меня в короткий, и от этого - красивый и мудрый миг.
В нем я смотрю на сад с благодарностью за все, что он мне дал: за моменты грез и рассуждений, за отдых под солнцем и труд под луной, за мысли....
Я всегда буду в нем, и это успокаивает, дает радости гораздо больше, чем бриллианты, в погоне за которыми, мои хозяева, по мимолетности желаний, не обращали внимания на свой дом, привыкли просто ходить в нем...
Я, пусть смешной и непонятный, старый дворецкий, кротко смотрю на сад и небо, в них отражается дом...
Самый чудный на свете - я имею чудо и счастье быть, и греть в его ласковых стенах свое сердце, так порою глупо боящееся уходящих листьев....
Они прекрасны, в моем закате. Но и он - лишь рассвет в лестнице дома, я знаю это и потому просто и с чувством признательности хожу по ней!
Она - целый мир мистерии, теперь я знаю ее эхо!...
5. gaze - 10 августа 2011 — 17:47 - перейти к сообщению
Исповедь Имеющей


Жила-была девочка, Имеющая все - и куклы, и сласти, и платья...
В один день она посмотрела на зеркало и, за помадами и пудрой, ей отчетливо увиделся Секрет.
Он был настолько полезным и ярким, все объясняющим и дающим радость, что Имеющая тотчас села за компьютер - поделиться им с другими.

"я считаю "раз"

и слушаю это слово; оно так похоже на... рык льва. Это животное величественно и властно в своей силе, лапах и клыках. Но при этом оно лениво и слишком быстро привыкает к тому, что подчиненные ему львицы, приносят пищу; он только владеет, а от этого только растравливает эгоизм, сводящий с ума и порою толкающий жадно съесть всех, кто тоже смотрит на его добычу....
Мне стыдно признаться, что с рождения имела это право - наблюдать и вкушать готовое; это же "образ льва" - пресмыкающегося за роскошной гривой.
Страшно иногда даже подумать, что я тоже владею, а в итоге ничего "не получу"!
И это уже слово - рефлекс, от которого избавит время....

Я его жду и говорю "два"

Эта фраза более, чем жизнеутверждающая; вырывающая из круга дикости и привидений, все утверждающих одной суетой, иногда вдохновляющая на подвиги...
Не такие, которые показывают за пустыми рыцарями, не те, которые выпирают оружием и политическими баталиями, не иссушающих экзотику, а другие - отдать в благотворительность, приютить в особняке зверюшек и вспомнить тем самым: каково это быть рядом с любящими, пушистыми мирками солнышка!
И оно уходи за тучки, как мне больно это осознавать, и свет не достать, не задеть его облаков...
Такое чувство, что даже тоска меня окунает в гнетущие глубины!

Я верю, она меня отпустит, и я говорю "три"

Это - целый мир эха...умиротворенности. Наверное, она приходит потому, что сама цифра выглядит, как оковы, из которых еще можно сбежать.
И теперь я понимаю, последнее - не трусость, а правильный выход: было ли лучшим вариантом купаться в бриллиантах и наивно считать, что они только для тебя, следует смотреть только на них, полагать - они будут, пусть и искусственно, но неподвижно лучше звезд.
Они сияют и говорят: живи..."

Это мудро потому, что богатства отравляют в том случае, если видеть в них ножницы, отрезающие от проблем и забот.
Не впасть в философию бревна из-за сокровищ - еще больший кошмар и забота.
Забота и творчество - отличная почва смысла жизни - Имеющая осознала твердо.
Маленькое начала этого она уже совершила - написала свои мысли и выложила их.
Не из пустого тщеславия; стремления научить не пугаться своей судьбы и жить, не принимая жемчуг за звезды...




По следам Алана По...
- "Улетит ворон на крышу,
Его ты не услышишь,
Только почувствуют глаза,
Что они - вне тебя, слеза!.."

- Отлично сочинено, друг, в духе Алана По! - важно подбодрил молодого поэта Владимир Глуховский, потягиваясь за чашкой чая, - Но, думаю, довольно о мрачном, давай пить чай!...
- Нет, Владимир Петрович, выслушайте! - настойчиво попросил юноша, декламировавший стих в духе По. - эта гроза, этот экспромт - не случайность!... В этом доме есть привидения!
- Призраки только в голове холостых и чудаков, друг! - безразлично возразил Владимир Петрович и, смачно прикурив, посоветовал - Маячков, бросьте свои глупости и садитесь пить чай!
Но было поздно: Маячков, как и все мечтательные любители избавить людей от потустороннего, не слушая никого, пошел в лабиринты темного замка...
Его лабиринты манили ко сну, валерьянке и истерике. Молодой поэт вооружился бусами из чеснока, осиновым колом и пылесосом, чтобы избежать всех этих последствий ночи.
Ночь была прерываема его жутко раздирающим воплем ужаса - во тьме, на веревке, был повешен...белый маленький призрак, над ним было намалевано красным: "Каспер навсегда!"
- Ах вы, бессовестные! - заорал юноша в пустоту и
Со зловещей усмешкой встретил рой привидений, вьющихся вокруг повешенного мальчика.
Пылесос начал бешено засасывать их с ругательствами, но вынужден был заткнуться: "Эй, с ума не сходите!" - прорычало в глубине.
Но и она не могла задержать Маячкова, будто заразившимся водяными, уже получившими по спине пылесосом; оборотнем, уже жалобно заскулившим от укола колом.
Кол засверкал и перед бледным, трясущимся типом, спокойно осведомившимся: "Куда идет орущий гость?... Дай попробовать чеснок - закусить!"
- Закусить? Кровь мою? - дико кричал поэт, играя колом, как дирижерной палочкой, играя заунывную пьесу трусости.
Тип ее не понял и истошно взмолился, еле уворачиваясь от маханий колом, кричал: "Франки! Иди сюда, бегом! У нас какой-то псих, его нейтрализовать нужно!"
А напитавшийся атмосферы песней летучих мышей, скрежета скелетов и монолога Алана По - печального и задумчивого хозяина тьмы, юноша чуть не взлетел на чердак, предупредив:
- Ну, уж не дождетесь меня разорвать, гнусный Франкенштейн и мерзкий Дракула!!... Лучше я погляжу на вас растоптанными перед смертью.
- Какой Франкенштейн, Маячков? Ты что, умом тронулся?... Это же хозяева дома! - гремнул властно из темноты голос Владимира Глуховского.
- Да? - медленно закрапливался рябиновым стыдом молодой поэт. - Так я же видел, они привидений вынудили Каспера повесить!
- Чего? - недоуменно воскликнул "Дракула" - Так это ты, из за подобного бредоподобного мнения, нам все белье порвал и пылесосом засосал!
- И сантехника с собакой побил! - пробубнил "Франкенштейн". - Владимир Петрович, отнимите у него книги Алана По, алкоголь, отправьте на реабилитацию, и тогда приходите, хорошо?
"Хорошо, я уйму свою жестокость... А писатель, скромный и своеобразный По, тут непричем!... Пойму, обязан, иначе, стану теми фанатами - детьми хозяев, убивших робкого Каспера!... А он верит, что я разумный, и я это докажу миру тьмы!..."
6. франческа - 10 августа 2011 — 20:04 - перейти к сообщению
на краю земли и исповедь имеющей Победа
7. gaze - 10 августа 2011 — 21:35 - перейти к сообщению
 франческа пишет:
на краю земли и исповедь имеющей Победа


франческа,
СПАСИБО!!! Закатив глазки
8. франческа - 11 августа 2011 — 06:16 - перейти к сообщению
Gaze ,я прочла рассказ дети в тени....и написала текст песни!!!!!!!
он меня как то сподвиг....и получился текст интересный,ты непротив
если я его выложу?
9. gaze - 11 августа 2011 — 16:33 - перейти к сообщению
 франческа пишет:
Gaze ,я прочла рассказ дети в тени....и написала текст песни!!!!!!!
он меня как то сподвиг....и получился текст интересный,ты непротив
если я его выложу?


франческа

Очень буду рада
почитать твои ощущения
- песню!!!! Подмигивание
10. gaze - 11 августа 2011 — 19:16 - перейти к сообщению
Я жду тебя,… дельфин! Смущение

Море все играет своими волнами, словно живыми бабочками из соленой воды – голубыми, зелеными, бирюзовыми.
Его бабочки перешептываются между собою и смеются вместе со скалами капельками. Они очень рады, что живут в Далекой Стране.
Именно в этой стране Мудрец, наблюдая небо в телескоп, открыл планету. Она была искрящейся темно-синими тенями и обвевающая на расстоянии дивной … морской свежестью.
Мудрец созвал своих друзей - девочку и ее, почему-то всегда грустного, братика, стал гадать, как назвать незнакомую планету.
- Раз она сияет звездами, - с расстановкой сказал он. – предлагаю назвать ее Волшебной! Кажется, лучше и придумать нельзя!... А вы как думаете?
- Мне хочется, чтобы ее звали Планетой Грусти! – уныло ответил мальчик. – От нее брызги соленые летят, слезы…
А его сестра была не согласна: она вспомнила, что точно такое же убаюкивающее дыхание имеет и море.
- Пусть планета будет называться Морская! – предложила робко она. – Думаю, только такое название и должно быть у нее потому, что океану с морями подобна она!
- Верно! – согласился Мудрец, про себя изумляясь и восхваляя непосредственную простоту и правильный ум ребенка. Он обязательно еще поразмышляет над этим светлейшим явлением.
А сейчас пришло ему время искренне удивиться: будто услышав свое новое имя, планета, пуще прежнего, засверкала волшебными искрами, сорвалась с ночного неба и разлилась… бирюзовым густым туманом вокруг Мудреца и его друзей.
Из этого тумана то появлялись, то исчезали диковинные существа – почти птицы, только с непонятной формы хвостами и коротенькими плоскими крыльями («рыбы» - «глубинные», как назвал их мальчик).
Они тотчас стали проситься в море, уговаривали оставить их в этой стране, чтобы они смогли быть верными друзьями ее жителям.
- Чтобы быть нам друзьями, нужно иметь таланты, которых мы не имеем! – строго сказал Мудрец и спросил ближайшую, огромную рыбу. – Вот что ты умеешь, чему можешь нас научить?
- Я научу вас всегда беречь себя, свои зубы! – важно прорычала громадина, демонстрируя гигантскую, словно бритва, острую пасть, утыканную иглами-зубами.
- А что? – размышлял Мудрец. – Зубы – один из источников жизни и здоровья, кроме того – красивая вещь… Мы возьмем тебя, если откроешь нам секрет того, как их уберечь…
- Чтобы уберечь себя, всегда иметь зубы, – будто перебила рыба-великан, - надо постоянно сражаться с другими, забирать у них все, что вздумается, а потом – есть, чтобы они не вздумали тебе мешать жить!
- Ох, ужас! – побледнела девочка. – Мудрец, не нужен нам такой друг! Ведь в нашей стране настоящие друзья защищают, делятся, помогают, а не убивают!
- Верно! – кротко согласился тот и вежливо попросил «акулу» - «хищницу» уплыть. Она фыркнула и грозно уплыла вглубь тумана, распихивая толпу из других рыб.
Сквозь эту толпу пробрался дивный житель планеты – с крыльями, как у бабочки, умными глазами и хвостом, словно крысиным.
- Мне кажется, мое искусство точно будет полезно! – скромно сказал он друзьям Мудреца.
- Хорошо, и что ты умеешь? – осведомился тот, прижимая к себе испугавшихся почему-то детей.
А они совсем не зря боялись рыбы с крыльями бабочки: со словами: «Вот что умею, оцените!», она принялась щелкать хвостом о камни, тем самым вызывая странные искорки, непоправимо жалящие рыб и отпугивающие ночных насекомых.
- Вот этим можно и себя показать, и еду добыть, и дорогу найти, и защититься, и согреться!.. – гордо заключила дивный житель планеты с хвостом.
- Но так и убить можно! – воскликнул Мудрец, еле оградив детей от искр «ската» - «жалящего». – Прости, свет лучше от луны с солнцем брать, они-то никого не ужалят!...
После этой фразы скат был вынужден тихо удалиться, срывая свою обиду на проплывающих в тумане рыб и жителей планеты.
А сколько их было много, и все такие разные, странные: «осьминог» - «притворяшка» учил менять цвет, тем самым оправдывая все и уходя от всего; «черепаха» - «недоглядывающаяся» была уверена, что незачем спешить, трудиться, идти – все придет по течению к тебе само; «медуза» - «гордая» наставляла, что нужно любить только себя и слушать только свое мнение, ведь другие только посмеются или унизят – незачем, значит, дружить и делать что-либо для кого-то, все только себе…
Порою Мудрецу и его друзьям было жаль отказываться от убеждений дивных рыб.
Но они верили, что среди них – напыщенных и спешащих, не знающих сомнений и сильных, найдется простая рыбка, готовая принять их такими, какие они есть, не оглядываясь на вспышки и шум (так настоящие друзья и поступают).
Только где ее найти, незаметную и бесценную среди ярких красок и гигантских плавников жителей планеты?
Нет вернее указателя, чем слова. Именно они подсказали друзьям место, таящее в себе долгожданную находку: за радостным вскриком мальчика: «Посмотрите, какая живая и теплая рыбка!» пряталось самое милое создание моря, которое когда-либо будет – с маленькими блестящими бусинками глаз, с мокрым упругим животиком, доброй улыбкой до плавников и гладким большим лобиком.
Это создание тут же направилось к детям, оно катало их на себе среди звездного глубокого тумана, щекотало плавниками и гладило лобиком.
Мудрец был удивлен, как никогда: рыбка с упругим животиком и улыбкой до плавников словно вылечила мальчика от грусти! Он играл в мяч, с интересом рассматривал жемчужины – пузырьки, вдохновлено рисовал красками тумана на холсте, хлопал в ладоши от радости и смеялся отголоском солнышка вместе с нею, тихонько и весело потрескивающей дивной трелью.
- Добрейшее творение планеты! – восхищенно спросил он, умиляясь счастью детей. – Почему же ты не сказало нам о своих дивный дарах?
- Я? – словно встрепенулась рыбка, не уставая качать на своих плавниках девочку и щекотать хвостом ее брата. – Да разве я их имею? Мне не о чем рассказывать!... Я просто нашел себе друзей, среди надутых и скучных рыб!
- А хочешь ли, эти друзья всегда были с тобою? – усмехнулся Мудрец.
- Конечно! – воскликнуло добрейшее создание и сейчас же, чуть погрустнев и задумавшись, отпустило от своих ласковых плавников детей. – Только…
- Только что? – спросила девочка с маленькими слезинками на глазах: ей очень не хотелось расставаться с такой солнечной рыбкой.
- У меня много братьев, они живут в этом тумане… Им, наверняка, тоже надоели безразличные рыбы и холодные капли планеты. Я поплыву к ним, приглашу в вашу страну! Уверен, они согласятся…
- Не покидай нас, милая рыбка! – мальчик подбежал и крепко обнял ее за крупный лобик: так он не хотел ее отпускать. – Без тебя я опять буду плакать… Ведь ты мне понравилась, ты – самая лучшая на планете! Оставайся с нами, прошу!
Создание с доброй улыбкой оптимистично плюхнуло хвостом по туманным брызгам и посмотрело своими маленькими глазками в, верящие в лучшее, лица детей.
- Не грустите! – оно легонько тронуло их руки продолговатым носиком, чтобы утешить. – Я поплыву за братьями, но вернусь!... Всем им расскажу, какие вы замечательные, хорошие, друзья…. Они, я знаю, тоже захотят с вами подружиться! Очень скоро мы придем к вам, вот увидите!...
С этими ясными, как мерцающая звездочка, словами, он исчез в густом бирюзовом тумане, щелкая на прощание самую дивную в мире тихую песенку.
А мальчик, Мудрец и девочка очутились на берегу своего моря.
Они уверены, что когда-нибудь снова встретят добрые глазки и мокрый лобик чудной рыбки и ее братьев.
Даже море верит в это, украдкой отбивая волнами голос их сердца: «Ты вернешься, мой тихий друг с планеты! Я жду тебя,… дельфин!...».
11. gaze - 13 августа 2011 — 19:11 - перейти к сообщению
Мир трех нитей Задрал нос

Казалось, не могло ничего такого мистического быть - никто не мог быстро и легко добраться до уединенного замка, что украшал собою загадочную скалу!
А если бы и появилась у кого-то мысль его посетить, то изощренные слухи помешали бы: поговаривали, что в замке живут привидения и ведьмы, заманивающие гостей красотой, а потом скармливающие их мышам!
Но это, конечно, неправда: мыши при всем желании – не плотоядные. И никаких призраков в замке тоже не было!
Это … ходила печально в белом наряде принцесса Люси, тщетно ожидая хоть какого-нибудь посетителя в своем мрачном жилище.
Хоть ей и не часто приходилось грустить – она играла с мышками и собаками, ухаживала за пыльными картинами и колонами замка, читала романы и размышления мудрых; а все же, как сейчас, находила на Люси скука.
И было от чего затосковать: имела принцесса трех сестер, но они ее не ценили; день-деньской младшая (Карина) раздражалась, если предстояло общение с кем-то; лениво шила нарядные платьица, рисовала картинки, писала рассказы с мифическими существами, дуясь и даже огрызаясь на любое, обращенное к ней, слово.
Средняя – Роза, все строила воздушные замки и прекрасно обходилась без собеседников; мечтательно глядела в темные залы замка, еле освещаемые свечами, и лишь, вздыхая, молчала, когда с ней пробовали поговорить.
Что и говорить о старшей Лилии: несмотря на свою милую внешность, она была капризной и требовательной до неприличия; все ее толки с нею могли закончиться одним: Лилия требовала себе «золотой жизни» и продолжала неотрывно любоваться своим отражением в зеркале!
Да, как это ни странно, всем трем сестрам Люси надоело даже обращать на нее внимание.
А принцесса от этого только тише и печальнее становилась: даже не потому, что сестры покинули душою; от того, что так и не смогли понять – она их любит, может дать столько интересного, стерпит все невзгоды ради их внимания!….
«Эх, милые сестрички! – тихонько думала Люси, провожая взглядом знакомые облака и с горечью слушая болтовню сестер, - Неужто вы мне готовы улыбаться только за приготовленный ужин, убранный замок, подаренную вещь или исполнение прихотей?.... Мне не обидны ваши нравы, привыкла к ним… но я боюсь за вас – не пришли бы недостойные незваные гости, которые бы заманили вас блеском (он вам так нравится) и погубили этим...»
Будто по закону волшебства, от безмолвного крика этих мыслей принцессы не обернулись к Люси, а только больше стали сетовать на тихую жизнь в удобствах замка: «Мне надоело быть одной, где постоянно отвлекают меня от ухода за собой!» - раздраженно топала ногою Лилия. Она не забывала отчитывать сестер и ревностно отбирать у них свои блестящие заколки.
«Я принцесса, но что мне за счастье от этого, если нет принца в моей жизни?» - тихо плакала Роза, уговаривая быть Лилию не столь сердитой: мол, в замке полно комнат – иди в любую и смотрись в свои безделушки и зеркало хоть с вечера до утра, но не кричи из-за такого пустяка на сестру!
«А ты не лезь не в свое дело! – явно заступалась за старшую Карина, топая ногами. – И никто пусть не лезет в мое дело, вы мне мешаете творить, неужели не понимаете, что это моя жизнь?... Ах, если бы нашлась добрая волшебница, которая смогла бы меня разлучить с вами и перенести туда, где мой талант оценят!..»
«Но ты не знаешь, хорошо ли это – дары незнакомой волшебницы!» - пыталась одернуть Карину Люси, предчувствуя беду.
«Ты не можешь много знать, замарашка!» - еще громче крикнула та и, просмаковав кивок поддержки горделивой Лилии, увела ее за руку во тьму; так же, как и Розу, виновато глядящую вслед.
Принцесса печально проводила сестер глазами и села думать на старинный стул: да, она, в отличие от них, не любила роскоши и ждать чего-то необыкновенного; но ей обидно слышать и чувствовать такое презрение к себе.
Чем его преодолеть, ведь она все равно любит сестер (при одном вспоминании о них возникает теплое желание заботиться и.. тревога - «Где они? Зачем убежали во тьму? Что произошло?..»)...
А настало… невероятное: три принцессы столпились с радостными лицами, предвкушая свершение всех своих надежд и мечтаний; с такими глазами, словно луна спустилась в замок и теперь тянет их в свои холодные лабиринты (это Люси с ужасом увидела, притаившись за дверью)!
И причина этого сияла разноцветными искорками, туманом из браллиантов, облачками со сладким запахом, в которых изящно кружилась… маленькая фея с кукольным личиком.
Она только что показала внимающим с жадностью принцессам, какая мода нынче, за пределами замка, все убрания и вкусы, что сейчас приветствуются; и с лукавой улыбкой посоветовала принцессам выбраться из этого «безвкусного убежища» к «настоящей жизни», дабы не сгубить «свою очаровательную юность»!
Слова феи, как-то недобро сверкающей глазками, веяли лживым теплом, но оказались сильнее всех предрассудков для сестер: они, наслушавшись рассказов об обществе, порядке и удовольствиях, тотчас столпились у гостьи с просьбами выполнить их желания.
Та осклабилась, и какая-то черная тень набежала на ее неестественно светлое личико. Этого Люси не могла не заметить; это холодом тревоги пронзило ей сердце. И она самоотверженно выбежала, закрывая собою сестер.
«Мы тебя не звали! Уходи!... Мы и сами исполним свои желания!» – смело кричала она фее, оттаскивая ослепленных чарами принцесс от посетительницы, с оттенком жуткого махающей переливающимися крылышками.
«Ты что тут нас позоришь, а еще раскомандовалась, а?» - дернула преданную Люси за руку Лилия, гневно сверкая глазами, - Я старшая – и мне решать!.. Мы готовы загадали свои желания, добрая фея!» - приветливо поклонилась она фееричной незнакомке.
«Верно, слушай старших! И не встревай в чужие дела!... - поддакнула угодливо та, готовя магический круг. – Говорите, Ваше Высочество!» - ласково скривила рот она в сторону Карины.
«Вот, слышала? – потеряла терпение младшая, пропихивая Люси. – Уйди, мой черед!..»
«Но вы же не знаете, хорошая фея или нет!» - отчаянно преградила дорогу та самой тихой и послушной из своих сестер – Розе.
«Что в этом плохого – найти фею, которая бы сделала сон правдой? – тихонько пожала плечами та, скромно подвигаясь к фее. – Я и за тебя скажу какое-нибудь чудо, не переживай!... А сейчас – отойди, пожалуйста!»
«Да что вы с нею церемонитесь, Ваше Сиятельство?... Позвольте, я позабочусь о том, чтобы эта нахалка не мешала исполнению Вашей мечты!» - льстиво усмехнулась волшебница и направила иголку света в Люси, еле успевшую оттолкнуть сестер от этой жуткой вещи.
Как только иголка коснулась принцессы, она очутилась за решеткой и темным стеклом, сквозь которое было отчетливо видно, что сестры вздохнули с облегчением и наконец произнесли заветные желания: Лилия, от взмаха рук феи, оказалась в золотой башне и ощущала долгожданное блаженство – башня была без окон и дверей, там не было ничего, кроме яств, постели и огромного зеркала (теперь можно было полюбоваться собою всласть!).
Роза, которую подхватил столп искр, перенеслась в мир ночи, освещаемый луною, звездами, убаюкиваемый синими садами и прекрасными незнакомцами (которые просто светились всем загадочным и романтичным).
Карина улыбалась и осознавала всю свою гениальность при… вспышек фотоаппаратов, направленных в нее, демонстрируя и расхваливая свои картины, сотворенные наряды и истории (потом с еще большей самовлюбленностью наслаждаясь прибылями от них).
А Люси… невесть откуда стала вдруг окруженной мышками, собаками, книгами… Всем, что она любила и готова познавать от этого радость вечно…
Какое радостное, казалось, слово: можно всегда наслаждаться уединением и сюжетами книг, серенадами влюбленных в тебя, похвалами публики, своим отражением; и жить, достигнув предела всех мечтаний!
Вот только… Скоро Люси наскучило быть одной за толстым стеклом; стало грустно, что не слышно больше ни фантазий Розы, ни указаний Лилии, ни капризов Карины!... Как же все-таки плохо принцессе без них.
Они, родные, не способны заменить хоть Вселенную книг и четвероногих друзей, уютную ограду и довольно летающую за нею фею.
«Собственно, чему ты радуешься? – с обидой на гостью, подумала Люси, гладя мышек, - Тому, что сестрички мои, быть может, с ума сходят от таких однообразных и пресыщающих даров?... Как они без меня?... Надо их навестить, а то чую – что-то неладное фея затеяла.. Действовать!».
С этими мыслями, она изо всех сил стала стучать по толстому стеклу, надеясь привлечь волшебную посетительницу. И она подлетела, сияя еще больше молодостью и неестественной красотой.
«Чего тебе?» - грубо спросила она; и ни капли от прежней учтивости у нее не осталось!
«Я не могу больше оставаться тут! Это невыносимо!... Я хочу к сестрам!» - твердо изрекла Люси, безуспешно дергая решетку, чтобы сломать ее и выбраться наружу.
«И не надейся! - гордо вскинула голову фея. – Ты будешь сидеть столько, сколько я захочу – такое у меня условие, и это - твоя благодарность за всю роскошь, о которой мечтала!... А сестры… Им и без тебя хорошо!».
После таких, ранящих душу, слов фея холодно улетела; ведь была права, только… сначала – ей было невдомек, что, время спустя, в золотой башне уже и знать не хотела о зеркале, металась Лилия, соскучившись по Карине.
Та, без внимания слушая опостылевшие дифирамбы в свой адрес, ругала себя за то, что была так поглощена творчеством, грубила из-за него тихой Розе и очень хотела вернуться к ней.
А синие сады уже успели сильно разочаровать эту робкую принцессу: путалась она в тропинках вечной ночи, стараясь не попадаться на глаза жутким своею неотступностью кавалерам и выйти к Люси!
Она давно испугалась своей расстерянности и поэтому оставила попытки пробить стекло и выломать решетку, осознавая страшный факт: чем дольше сестры находятся в мирах своей мечты, тем моложе становится… фея!
«Как же я могла допустить такое? – только и спрашивала себя Люси, рассеянно играя с собаками. – Сестрички, почему вы меня не послушали?... Что же делать, чтобы спасти вас?».
И она быстро встала с колен, чтобы найти нечто волшебное в своем мирке (связанное с феей, заключающее ее силу).
Сначала принцессе показалось, что сила кроется в книгах, и она поспешила их порвать – однако, остались просто кусочки бумаги, а коварная волшебница все прохаживалась перед решеткой, безудержно молодея и хорошея.
Попытка Люси вычернить ослепительно-подозрительно белеющие стены темницы тоже ни к чему не привела – осталась лишь грязь, такая же темная, как и хитрая душа все светящейся и довольной этим феи.
Тогда принцесса горько заплакала и со стыдом осознавала, что слишком слаба для противостояния недоброй волшебнице; а сестры все еще в беде; как некстати она упала духом! Ее слезы капали гулко в тишине и звездочками падали в тусклый пол темницы, равнодушный и обыкновенный…
Но от чего тогда Люси с изумлением увидела в нем свечение, отдающее черным, к которому непрерывно тянулись три ниточки – одна золотая, другая нежно-розовая, третья ярко-синяя?
Почему эти ниточки было так радостно и… тревожно наблюдать принцессе? Из-за чего они придали ей сил бороться с подлой феей до конца?
Потому, что они были душами ее сестер: в каждой из них отражалась ненависть к непрекращающимся благам и стремление вернуть все назад – замок, родные сердца рядом, счастье!
Как хотела Люси, чтобы оно вновь настало, сколько было уверенности в его близком дыхании; как она торопилась успеть сделать шаг…
Не успела фея и глазом моргнуть, как Люси полезла, балансируя на тонких перилах сломанных лестниц, к потолочной балке за хранящимся там светлым ножиком, сверкающим надеждой на возврат всего утерянного (принцесса это осознала; как и то, что он волшебен, способен перерезать нити мучений от коварных удовольствий).
Зря волшебница кричала ей о несметных богатствах, по сравнению с которыми сестры – мелочь; и угрожала муками за одно прикосновение к ножику.
Напрасно фея посылала в мирок за решеткой чудовищ с совиными глазами и крыльями летучих мышей, огнедышащих миловидных газелей и засасывающих в бездну черных волков, чтобы запугать Люси – та неумолимо уже тянулась за ножиком и, не глядя на сказочный шум, феерическую пыль, спешила к светящимся ниточкам.
Как они красиво сверкали, даже жаль было принцессе их резать… Но какую радость она испытала, глядя, что фея превратилась в камень, растаявший под облаками навсегда!
И не описать счастья Люси при виде разрушающихся ….паутинных садов, тающих болотных вспышек славы, разлетевшегося, на испепелившиеся кусочки, отвратительного зеркального овала чудовища!
Из этого плена иллюзий освободились сестры: пусть не всегда внимательные и ласковые, но такие родные, милые и.. немного испуганные происходящим Роза, Карина, Лилия…
Они подбежали к сестре и, целуя, плача от счастья снова быть вместе, поклялись – будут слушаться ее впредь и не летать в облаках!
Ведь принцессы осознали, что, главное желание выполнено – они вернули счастье тихой жизни.
Больше не совершат подобных ошибок потому, что узнали - доверяя незнакомой гостье свои мечты, можно не вернуть настоящего, света и тишины! …
И она теперь течет так же тихо и ярко, в неприступном замке, озаряемом солнцем; не смущающемся своим одиночеством; искрящемся согласием и дружбой неразлучных сестер!...
12. Project A - 14 августа 2011 — 22:04 - перейти к сообщению
Ух! Как же сильно написано!!!
МЕГА Талантище!
Спасибо! Подмигивание
13. gaze - 14 августа 2011 — 22:53 - перейти к сообщению
 Project A пишет:
Ух! Как же сильно написано!!! Подмигивание


Project A,
СПАСИБО большое! Смущение
14. gaze - 15 августа 2011 — 16:07 - перейти к сообщению
Рецепт счастья Воздушный шарик

Уж сколько веков, народов ищут его. Что только ради этого не делали: и придумывали себе куча теорий о своей неповторимости и всесильности, и пытались вмешаться в природу, жадно присваивая себе ее богатства, и открывали «философский» камень, открывший путь к роботам и силе гордости, мысли, воздвигающей целые миры.
В них действуют какие угодно морали, какие угодно персонажи, вроде и имеющие определенный путь, а готовые поменять все и служить всем бесконечно долго.
Бывает ли это? Разумеется, да: только в рецептах от скуки и для любых состояний (веселья, сопереживания, страха, увлечения) - культуре.
Это целый мир, многограннее и сильнее которого, кажется, нет: тут и мистически впадающие в самую душу песни, и самые быстрые, яркие книги за всю историю создания мира, и почти реальные истории о любых жизнях на двигающейся пленке, сильно сдобренной спецэффектами.
Они появились во всем – и в пище, и в одежде, и в ритме жизни, и в искусстве, не знающем уже лучшего способа, чем «пиар», «инсталляции», все приводящие к какому-то неведомому кругу.
В нем люди, как бы не пытались «торчать и отрываться», на все лады, в общем приказе шума, однажды почувствуют себя угнетенными, в упадке, и с горечью шепнут себе…
… - Надоело все!!! Только и знай, что мети и мети метлой, а никто и спасибо не скажет!... Что ж это за жизнь такая, что в ней делать? – заскулил в очередной раз дворник Коля, с тоской уставившись на мусорные баки, едким образом не перестаивающие наполняться. – Чего хорошего в моей жизни…
- Кто тебе доктор? – резко подключился в разговор официант Моня, еле поймавший «за хвост» свою свободную минутку. – Никто не заставлял тебя выбирать профессию дворника!... Не доволен – увольняйся!
- Братцы! А ведь увольняться неперспективно! – горячо возразил учитель Степа, чуть переводя дух после многочасовых разъяснений материала, – Я читал, что работу сейчас найти трудно, и лучше уже цепляться за свою нишу… Кроме того, уче6ные доказали, что мы – одни из тех, кто всегда будет нужен на рынке труда!
Коля с наслаждением отбросил метлу и опустился на поломанную скамейку, чтобы тихо прислушаться к понимающему и умному собеседнику.
- Ты думаешь? – с, по-детски звучащей, надеждой спросил он Степу. – А ведь сейчас столько технологий, роботов… А если дворники станут не нужными в быстро бежащий век?...
- Такого быть не может! – от чего-то быстро переменился в настроении Моня, важно поправив свой галстук-бабочку. – Робот никогда не заменит человека… Знаешь, эти все нано-технологии скоро общество возвратит в первобытный строй, сверкающий машинами и самолетами… Разве это дело?
- Точно! – вдруг хлопнул себя по лбу Степа. – Никто не отменял всех законов, которые нами управляют… Но… вдруг и они притупятся за ненадобностью?
Конечно, даже самый унывающий - Коля, с жаром отверг этот нелепый постулат: люди все имеют и накапливают вещи – и от этого еще больше разбрасывают их (что чрезвычайно четко отражается на его работе).
Да.. порою, такая обыденность, как жизнь, вызывает интереснейшие разговоры и укрепляет ими отношения: вслед за дворником стал доказывать свои убеждения и официант: еда стала уже удовольствием и манией, так что Моня с ног сбивается!
А Степа только молчал: современная жизнь каким-то нелепым образом тихо заглушает за блеском доступного тягу к познанию, потому учителю, вроде него – честного и старательного, тяжело это осознавать.
Да так все это удручающе, что солнце надежды уже спешило скрыться за беспросветным отчаянием.
- Как мне грустно! – горько вздохнул учитель, глядя на напыщенные облака, - Я же не просто ради денег учителем стал работать – мне хотелось подарить детям дорогу к радости познания, к жизни… А они только грубят, не желают ничего делать и совсем не подозревают, что это губительно!... Вот что печалит!
- А мне невыносимо от мысли, что некоторые люди превращаются в кабанов! – украдкой заметил Моня. – Кому, как не мне, официанту, это лучше видно?... Они приходят и едят, и требуют, и тратятся на это мелочное удовольствие, кажется, до последнего гроша, чувства, мысли и секунды!... А я то хотел им просто силу дать, простое удовольствие для хорошего настроения!... И что получил? Эх!...
- Да… - проникся драмой новых знакомых Коля. – Что и обо мне-то говорить? Хотел природе помочь, людям чистый воздух подарить… А он им будто и не нужен, машины дороже!... Что же делать-то нам, а? Ведь это не прекратиться, а окунаться еще больше в эту безнадегу – этак с тоски помрешь!
И вот, от этих слов, черная, словно смола, депрессия уже казалось, протягивала свои засасывающие и забирающие души щупальца…
Но на пути ей твердо встала простая и такая незаметная, живительная вещь – слово!
- А я все же не собираюсь идти на дно! И вам не советую! – уверенно и с оптимизмом вскинул голову Моня. – Моя жизнь – это не только грязная посуда и оскорбления посетителей! Это еще и свежий воздух, восхитительные закаты и рассветы солнца, которые чудесно наблюдать!... И знаете, это глупо – опускать руки в любом возрасте: нужно подумать о солнышке наших сердец – семье, прежде чем хныкать о себе и для себя!... Так вот братцы, лично я лучше приведу себя в надлежащий вид, почитаю книг, посмотрю фильмов, архитектуры со скульптурой – и поспешу познакомиться с давно симпатичной мне девушкой-поварихой… Не хочу всю жизнь промаяться «синим чулком» без любви и заботы!...
- В самом деле, братцы! – после, спасительных и греющих душу, размышлений вскрикнул сквозь пыль Степа. – Главное – это забота и самосовершенствование! А еще – умение радоваться привычным вещам – это так поддерживает и укрепляет, знаете ли?... Вот, например, небо: как все же замечательно, что оно до сих пор с нами, и не меняется, не девается никуда, хотя произошло столько перемен!... Это стоит – посмотреть на него и сказать: «Пока оно надо мною – я живу не зря!»
- Конечно не зря! – наконец, и к Коле вернулся бодрый дух. – Ведь у меня есть немного денег, я куплю на него хлеба и угощу голубей, собак и нищих… Как мне будет приятно это сделать и осознать, что все еще имею душу, помогаю кому-то!... Пока все это есть – силы будут работать, ведь это моя, самая полезная для меня, ниша!
И солнце снова заиграло вечными лучиками от этих слов, легкости на душе каждого из них: оно – не просто планета, жарящая и все освещающая!
Оно тоже понимает нас, дает шанс оглянуться и идти дальше!...
Далее дворник, учитель и официант поговорили обо всем на свете – о животных, о странах (на которые было бы очень интересно взглянуть); немного о искусстве и науке всех времен и народов (сделав вывод, что эти вещи – совсем не плохи, при ищущих, стремящихся душах и умах!); о своем хобби и мечтах (они непременно воплотят их в жизнь!)…
Все это, все, по их мудрому убеждению, не проходит даром, имеет смысл.
А он такой простой и близкий каждому из нас, такой незаметный и важный настолько, что необходимо к нему прислушаться – рецепт счастья нельзя сказать одним предложением и снять одной кинолентой.
Он очень глубок и тих, и для всех он свой, разный…
Но таит в себе главнейший «ингредиент», способный прижечь любую рану и вернуть вкус к любым опресневшим блюдам.
Какой он? Как ни странно, но звучит он без радуги, привлекающей взоры, а действует целую вечность, во всем мире, у всех народов Земли!
Это – жить и никогда не сдаваться, радоваться и действовать, озираясь на пользу природе и ближнему!
Ближний, запомни и внимай таким простым словам: «Живи и не сдавайся!».
И от этого улыбнется тебе солнышком счастье!...
15. gaze - 16 августа 2011 — 12:47 - перейти к сообщению
Улыбка Язычок

Наверное, это - маленькое солнышко, с лучиками радости и заботы.
А кто скажет иначе, если, от улыбки приходит, с теплыми ручками, в дом забота, и такая, что мама больше не расстраивается, а папа не хмуриться?
И порою даже золотое, ласковое солнышко охотнее провожает мягко за ручку плаксивую тучку, громче поет свои радужные песенки легким ветерком и голосами птичек!
А они радуются новому дню, новым мыслям и всему, в чем шаловливо прячется эта искристая белая бабочка - улыбка!
Весело играют они с болтунами-листочками, с прихорашивающимися ягодками и задумчивыми травками, с пушинками-облачками...
Ну разве нельзя не улыбнуться, смотря украдкой на все это?
Конечно, можно и нужно - ведь от этого улетит грустное настроение, будет хорошо и приятно считать каждый миг, дышать каждой капелькой воздушка, ловить каждый шорох забавных зверушек!...
И от доброй феи - улыбки все получится, станет тише и светлее в мире под веселым и милым солнышком!..



Машина времени Подмигивание

Оказывается, совсем не сложно ее изобрести! Достаточно немного оригинальности и денег - тогда, при желании, хоть динозавров можно дома завести и кормить их мясом-травою с экскаватора!
Только Маня - подсознательная аристократка в шестом поколении - не собиралась маяться с доисторическими пугалами-колоссами; все не этого хотела ее капризная душенька, твердо уверенная в своей гениальности из-за большого капитала, роскошной недвижимости в качестве "скромного уединенного домика" и пугливых родителей-бизнессменов.
Казалось бы, их профессия предполагала серьезность, ответственность перед своим делом и твердость духа.
А все выходило наоборот! Родители Мани уже не знали куда девать деньги и свои, измученные глупыми вопросами и требованиями, головы от дочери: то девушка захотела платье, как у сказочной королевы, то приспичило ей прокатиться часок-другой в ослепительной карете, то грезила она о настоящем бале...
И так сильно, что ее родители с отчаянием наблюдали, как их изящный особняк трансформируется в... средневековый замок, самый натуральный!
И, снаружи, в нем из 21 века можно было легко попасть в век 15 - Маня строго-настрого приказала, чтобы у его ворот поставили стражников с алебардами (телохранители отца, разумеется, потихоньку стремились догнать светофор округлившимися глазами, облачаясь в нелепые старинные наряды).
Еще, заботами взбалмошной девушки, даже простой почтальон или разносчик пиццы обязан был прибывать к ее, готического стиля, дому, балансируя в седле и пыхтя в рыцарских доспехах (еще и знакомые родителей, чтобы элементарно "зайти в гости" к ним, с ног сбивались, тратили миллионы на то, чтобы раздобыть такую же прическу, платье и моську для рук, как и у средневековой аристократии).
Воистину соответствовал духу вышеупомянутого мира и сам замок: Маня с наслаждением прохаживалась по лестницам старого стиля, ни к чему, в прочем, иногда и не ведущим; с огромным наслаждением заглядывала в кованные массивные двери, нередко скрывающие только какой-нибудь хлам, по которому мусорка плачет, и кирпичную стену.
Дочка перепуганных родителей даже с ровесниками перестала общаться - все прохаживалась по замку, чинно гуляла по, специально запущенному на старый лад, саду, сверкая маленькими бриллиантами, стоящими далеко немаленькую сумму!
А когда родители все же пытались уговорить дочь принять какую-либо подругу или перспективного жениха, то с ужасом сползали с оббитых бархатом кресел: гости бежали от красивой, немного глупенькой и развеселой Мани, совершенно не узнавая свою любимицу - девушка больше не говорила о гламурных нарядах, тусовках, мартини и парнях; ее не интересовал модный певец или актриса, по которой в дурку просятся все холостые "сынки богатых папенек"!
А болтала со всеми она вдохновлено о единорогах, драконах, эльфах и волшебных лесах с призрачными русалками и светлячками; все вздыхала о нежной любви к прекрасному принцу или Пегасу; и без умолку говорила, что желала встретить тихий и волшебный мир теней с звездами, розами, туманами, совами, лебедями, робкими привидениями, мудрыми грифонами, гномами и задумчивыми вампирами...
В пылу своей фантазии Маня даже не замечала, что иногда вызывала у родителей окрас испуганного полотна, воображая себя Дон Кихотом и балуясь с увесистым копьем, тыкая им в массивные мини-мельницы во дворе замка.
А порою и не приходило ей на ум, что глуповато она проливала крокодильи слезы вместе с мамой (мама - при просмотре мексиканских сериалов, дочка - в шекспировской тоске по своему Ромео).
И даже не догадывалась, что своими причудами шум за каменными стенами вызывала (тем, что установила в саду огромных пыльных скульптур с мистическими химерами, подсадивших, кажется, весь, побледневший от страха, свет на сердечные капли; и развела невзрачных мышек и крыс, окрасивших мир тишины в радостные, поэтические и истошные от усердия крики, вопли, визг и писк, для придания замку совсем допотопного вида)!
Он был настолько ясным и пушечным, что соседи, иссушив глотки ором, жалобами и ругней, сломав все инструменты о твердые стены и двери дома Мани, все же вынудили ее родителей продать весь средневековый скарб и прекратить выходки "сумасшедшей аристократки незаконченной" - дочери, домечтавшейся до приказов и теплых бесед с... несуществующей служанкой!
И вот миг - и Маня с болью рассталась с шумным оркестром, играющем забытые мотивы на балах (и рефлекторно вызывающим бессонницу с возмущенным воем соседей).
Не видать ей больше и золотой кровати с балдахином, зеркал во всю стену и пыльных картин с украшением из паучков и его кружев (они-то всегда помнили добрую традицию своим видом отпугивать жадноватых и любопытных подружек от сокровищ хозяйки).
Как и с красивыми, пышными платьями (вызывающими зависть и смех среди подруг), нехотя рассталась девушка с собственным убеждением - с помощью средств можно вернуть любимую эпоху назад, словно машиной времени...
А она так и застыла теперь в ночных тусовках и коктейлях со сногшибающей музыкой, на которых Маня про себя с наслаждением вспоминала любимые сюжеты... рыцарских романов!
16. gaze - 17 августа 2011 — 13:08 - перейти к сообщению
Опасное...средство! Улыбка

Даже если кто и не верит в это понятие, то пусть хотя бы послушает эту простенькую историю:

"В одной зажиточной семье случилось непоправимое - стала скучать жена (Катя), муж которой (Леша) постоянно был то в командировках, то на корпоративах!
Казалось бы, состояние поправимое - забыться, перетерпеть можно....
Хотя бы и шопингом тем более, что лучшие бутики давно знали Катю в лицо и всегда готовы были ее обслужить.
А Леша только хмурился, глядя на роскошные туфли и платья, в итоге запретил жене так тратить нелегко дающиеся деньги (сам спрятал их, на случай встречи с приятелями или дня рождения босса).
Тогда бедная жена опять стала маяться и придумала способ, подтвержденный даже учеными: как только станет скучно - она съест любимую шоколадку, настроение вмиг поправится. Но, вместе с ним, пышнела и сама Катя.
Муж, наблюдая такой поворот дел тотчас велел ей посещать тренажерный зал (а то она его еще опозорит полнотою перед коллегами)
Но все это, как бы не казалось, на самом деле было безразлично Катя и быстро наскучило.
Как же ей было тяжело переносить это состояние, когда ждешь дня - он надоедает; ждет ночи - она, увы, заканчивается!
И хобби не развлекало жену: только и думала она, откладывая в сторону любимые журналы и кассеты с фильмами, музыкой, что нет от этого проку, когда нет живой души рядом!
И в один прекрасный день Катя твердо решила привести домой дедушку (о существовании которого Леша не знал), чтобы пообщаться.
Она была крайне довольна, что ничто не помешало реализации плана, и родственник сидит рядом и с интересом осматривает обстановку особняка.
Ей было невероятно легко и от того, что дедушка с охотой говорил обо всем на свете и не стеснялся рассматривать разные статуэтки и вазочки, угощаться изысканными салатами и недешевым вином. Все это было просто замечательно.
Настолько, что Катя совсем не заметила, как выполнив очередной проект, вернулся домой Леша.
Она с ужасом наблюдала, как муж обнаружил дедушку (незнакомого для него мужчину) - он с порога принялся орать, расбрассывать вещи, не забывая между делом упрекать Катю в следующем: она стыд потеряла, приводит домой дряблого любовника да еще и угощает его дорогим вином!
Внучка, шокированного всем услышанным, дедушки и в кошмаре не могла представить, что в такую гадкую сцену обернется простое обнаружение мужем гостя!
Она поняла, насколько опасно затевать подобную тактику против скуки, не посоветовавшись с мнительным, вспыльчивым и ревнивым мужем!
Тот, разумеется, робко проглотил заступническую речь дедушки о "сумасшедших молодчиках-супругах, оскорбляющих бедных девочек без повода, не помнящих даже о том, что спрашивать нужно, с кем имеешь дело!"
И, попросив прощения перед ним и Катей, пообещал не делать скоропалительных выводов ( а ведь, в пылу бешенства он уже грозился развестись и лишить "предательницу-жену" всего имущества!), соблюдать советы и держать себя в руках..."

Вот и запомните все его обещания, выполняйте их!
А главное - предупреждайте близких о своих решениях, доверяйте им, любите, заботьтесь и никогда их не покидайте!
Вот и истории конец! А кто слушал - молодец...
17. gaze - 18 августа 2011 — 18:38 - перейти к сообщению
За звездным ковром… Подмигивание

…Тоже прячутся насекомые!
Это они умудрились дожить и до Недалекого Будущего, в котором каждый пустяк можно превратить в деньги, и каждый уже имеет свою звезду и планету!
И все это – в самом прямом смысле, ведь в Будущем Земля уже перестала быть чем-то интересным для людей, они все рвались, используя все средства и возможности, проводить праздники и отпуска на… далеких планетах Вселенной!
Это – маленькие мирки, по желанию приезжего, неуловимо превращающиеся то в Тропики, то в Север (что, конечно, не совсем понятно при усталости от Земли, дешево и щедро делившейся подобными дарами со своими сынами!).
Но клиенты космической жизни не уставали быть мнительными и требовательными, даже еще не коснувшись своей цели – пышной планетки Альби.
Они ворчали, требовали новых роскошных и комфортных услуг, погоняли персонал, представленный группкой косоглазых молодцев, удивительно похожих друг на друга.
- Ну, долго нам еще ехать? – недовольно спросил старший брат – статный и взбалмошный Макс, еле накопивший на зарплату ветеринара отпуск в «незабываемых облаках Альби».
- Простите, уважаемый! – робко забегал глазками косоглазый молодец из персонала, - Как могу разглядеть объект – стараюсь!...
- Но может, не стоило проливать кофе на радар? – шепотом поворчал младший – почти мальчик – школьник Алекс, ерзая в твердом до противного кресле. – Он же теперь не работает, а булькает и шипит!... И это называется радар?!
- Так делает только кофейный автомат.. – с сомнением вставил слово другой молодец.
- А это кто такой? – с недоверием спросил Макс у стоящего рядом, важно уставившегося в окно космического такси, типа в кепке.
- Он - Клоун, уважаемый! – отчеканил тот.
- Мы это видим и сами! – раздраженно буркнул Алекс. – Как зовут того, кого не следовало бы назначать пилотом…
- Это и есть его имя! – ответил другой косоглазый молодец из персонала, стоящий у руля и всеми силами загораживающий первого, забавно уставившегося на экран радара.
- …Его фамилия! – продолжал разъяснять тип. – Такая она - Майор Клоун!
- А вон тот, у руля, кто? – кисло спросил Макс, не получая никакого особого удовольствия от поездки.
- Он тоже Клоун! – ответил собеседник, важно поправив кепку. – И это – Клоун-Командор…
- Сколько у вас вообще Клоунов в этом такси? - разочарованно привстал из кресла Алекс.
Досада его только возросла от того, что, в ответ на данный вопрос, весь персонал, включая типа в кепке, встал со служебных мест и чинно приосанился, галдя: «Я!».
«Я так и знал - мы окружены клоунами! – чуть обозлено подумал он, а потом бросил, смакующему минуту гордости за собственное звание, персоналу:
- Шевелите булками, Клоуны! Нам уже не терпится попасть на планету!... – с таким приказом он, с еще большей тоской, погрузился в нотации брату, гласящие, что «ему впредь следует избегать таких недотеп-лакеев»!...
Но даже эти «недотепы» не могли обещать всей необычности Альби. Этот мирок был дивным во всем: и в своей внешности, завораживающей туристов белоснежной искристой травой и зелено-зеркальным небом, переливающемся то звездами, то Северным Сиянием, то солнечными зайчиками с лунными дорожками!
Альби была крайне чудесной и в отношении своих жителей – почти таких же людей, населяющих Землю, только отличающимися оранжеватым оттенком кожи и волосами, умеющими менять цвет и форму – они постоянно скалились в улыбке и все предлагали услуги, даже прохода не давали (совсем как на родной планете Алекса и Макса)!
Последние уже почти бегством спасались от толпы торговцев, продающих даже такой абсурд, как клочки своих остриженных ногтей и волос; сомнительных флиртующих дам из переулков и беспризорных детишек Альби, сверкая пятками в сторону «уютного домика со всеми удобствами», рекомендованного ему самими… любезными Клоунами!
- Ну спасибо! Удружили, дурачья орава! – громким эхом гневался незамедлительно Макс в их адрес, с неудовольствием оценив старинную и немного мрачную обстановку «домика» (это был огромный сумеречный замок, представленный скрипучими дырявыми лестницами, запыленными лабиринтами коридоров и просторных комнат; содержащий, тем не менее, электричество, газ, воду и банальный треснутый сервис с мещанского образа едой).
Старший брат еще раз безуспешно попытался найти хоть какой-то «нормальный, цивилизованный отблеск жизни» в замке и, расстроенным голосом попросив брата «ни на шаг не отходить от него», со вздохом принялся подниматься наверх – спать.
И даже эта простая радость, утомленных долгой дорогой путешественников, обернулась в траур и раздраженное уныние – представительный Макс, недовольно ворочаясь на единственной кровати замка, с грязными холодными решетками и несчастными одеялами, все оплакивал время и деньги, потраченные на поездку на эту «Чудо-Юдо-планету», а мальчик тихонько пытался уснуть под аккомпанемент его всхлипов, скромно и уважительно расположившись на полу рядом с кроватью, но… не мог!
Ведь слышался ему из глубин высокой тьмы дома треск и щелканье, словно сотни маленьких ножиков лязгали друг о друга. Они, несомненно, принадлежали таинственному незваному гостю, который своей возней поднимал, холодящий ужасом и отбивающий сон, шум!...
- Какой еще шум? – отрицал недовольный Макс, только успокоившись и собравшись забыть все неприятности сладкой дремой.
- Страшный!.. – прошептал брат ему в ответ, чуть трусливо съежившись под куцым одеялом, - Как ты вообще мог спать, когда он гремит?...
- Не обращай внимания! Все в порядке, я с тобой… – поторопился было тот, немного фальшиво, успокоить мальчика, чтобы отделаться от него и, наконец, уснуть. – Так что - спи давай!
Но юноша вынужден был тяжело вздохнуть и сонно, потягиваясь, вылезти из кровати: брат жалобно пискнул, что «шум слишком большой… он боится… вдруг там, наверху, что-то страшное есть?..».
А ничего такого, казалось, не могло быть – заправский чердак, не примечательный ничем, кроме как чертежами замка, красиво начертанными еще в далекой древности, и, что примечательно – знаменитым архитектором!
- Отлично! – в Максе тут же проснулась алчно-предприимчивая жилка. – В этой рухляди почти ни гроша, в карманах - тоже… Но если воспользоваться инструментами, что тут есть, и вылизать рухлядь – кто знает, может, она еще засияет… И тогда мы ее продадим, а деньги пойдут на возврат домой… Точно! Так и нужно делать!...
- Смотри! – словно как током кольнул, закричал Алекс, дрожащей рукой дергая замечтавшегося брата и указывая на объект своих переживаний.
Тот обернулся и отыскал глазами… маленького, ярко-зеленого богомола, умывающегося лапками и болтающего о чем-то своем тихо щелкающим ротиком. Именно это забавное насекомое, по правильной догадке Макса, поднимало шум в замке.
Испуганно завидев заинтересованное человеческое лицо, с любопытством наклоняющееся, чтобы получше рассмотреть, оно тот час поспешило, быстрее ветра, убежать во тьму жиденькими ножками.
- Это всего лишь богомол! – облегченно, и в тоже время с боязливой и недоброй ноткой в голосе, окликнул брата юноша.
- Да? – спросил тихо тот, явно сильно впечатленный увиденным.
- Обыкновенная букашка! – продолжал словно злорадствовать юноша и деловито вышел в темноту.
Мальчик, сгорая от любопытства и стыдясь своего испуга перед простым насекомым, которое заставило его растрясти среди ночи очень уставшего брата, поспешил за ним.
И… стал свидетелем того, как Макс чинно кладет маленький кусочек колбасы на мышеловку и несет ее к чердаку, приговаривая:
- Как я погляжу, много этот тараканоподобный успел уже прогрызть!... Он нам все дело испортит, но… через мой труп, за дело ведь я берусь!...
- Макс, но.. – дернул его за рукав мальчик. – Во-первых – это не мышка, чтобы так его ловить… А во-вторых – разве обязательно его убивать?
- Да! – резко вдруг повернулся к нему сверкающий злобными глазами юноша и, на правах наставника, прочитал мораль. – Лучшая защита – это нападение, заруби себе на носу!.... В сторону! Ты еще маленький, чтобы мышеловку ставить!...
Увы, как ни пытался отговорить его Алекс от безумного шага, тот лишь с силой шикнул: «Немедленно спать!... Не то – уши надеру!» и с наслаждением понес ставить ловушку богомолу…
Ближе к утру она с силой щелкнула, что тут же окрылило Макса на грезы о несметной сумме от продажи замка, почетном возращении на Землю, славе и обожании со стороны друзей и девушек…
А мальчик в это время тихонько оплакивал богомола, его крупные забавные глазки-бусинки, ловкие ручки и быстрые смешные ножки, которые были ему симпатичны, не смотря ни на что.
Какова же была его тихая радость, когда, с первыми лучами солнца, воздвигая себе оды от гордости и мнимой победы над насекомым, Макс осторожно перевернул метлой мышеловку, но не обнаружил в ней насекомого, только малюсенький кусочек колбасы, словно насмешливую благодарность за его легкий поздний ужин!
Все это взбесило Макса не на шутку, и до того, что он с огромным раздражением наблюдал естественную радость брата от продолжающейся жизни (пусть и букашки).
- Чего ты радуешься? – он даже рыкнул от избытка недовольства на мальчика. – Тому, что этот горохоцветовый, жиденький нахал мышеловку сломал, сам убежал и еще колбасу в месть оставил?
- Макс, ты перегибаешь! – осторожно заметил Алекс. – Богомолы не умеют мстить, у них нет жажды издеваться, какая иногда, как ни жаль, присуща людям!...
А разъяренный юноша все не слушал его: он жадно искал глазами маленького виновника всех своих злоключений и, заметив его, скромно обнюхивающего малюсенький кусочек, засохшей в дырке стены, гусеницы, тотчас отпихнул брата со словами:
- Не можешь многого знать – не путайся под ногами!
Сий воинственный рык был вскоре заглушен ревом старого пылесоса и тихим-тихим шорохом бегства… богомола, который чуть не умер со страха, наблюдая воющий, затягивающий агрегат с оскалом того, кто еще вчера с трепетом наблюдал его безобидную возню.
Но, к счастью, он успел юркнуть в щель под потолком, ведущую ко входу укромного жилища и стал торопливо соображать, чем его загородить, как услышал: «Тащи лестницу, живо!!... Я ему покажу, где божьи коровки зимуют!...».
Бедная букашка тотчас перепугалась и попыталась прогрызть дырку во внутреннем тунелле своего жилища, торопливо и отчаянно удерживая лапками проволоку, которую грозился засосать, казалось, приближающийся агрегат.
Его опасения относительно этого подтвердились, со словами: «Не мешай, еще упадешь!... Иди лучше на улицу, подыши свежим воздухом!»; и ужас увеличился (трубку пылесоса Макс все-таки пропихнул в малюсенькую дырку на потолке), к дрожащему телу богомола пробежал ледяной пот, наталкивающий только на одну мысль: что успела эта миролюбивая зеленая кроха сделать двум, совершенно незнакомым, людям за свою недолгую жизнь?
Но рассуждать было некогда: еще миг – и богомол был бы обречен на гибель от пылесоса. Однако спасительно включился инстинкт самосохранения, продиктовавший робкой букашке проучить враждебно настроенного Макса, громко и зловеще, гулко хохотавшего за пределами скромного жилища.
Это выразилось в… отвратительном воцарившемся повсюду духе канализационных токов и.. печально-виноватым взглядом богомола, наблюдавшего через стекло окна, как огромный мешок пылесоса еще угрожающе сипел перед ликующим Максом, а потом разорвался от лавины грязи, покрыв ею все вокруг.
- О, проклятье! – стонал юноша, судорожно протирая глаза и вытирая ветхим полотенцем лицо брата. – Клянусь, я доберусь до этой несносной букашки!.. Я выколю ее подлые глаза и размажу их по всем лестницам замка!...
- Ты с ума сошел! – чуть не плакал мальчик, даже любуясь фестонам грязи на своей, надоевшей ему девичьей чистотою, рубашке. – Не трогай богомола!... Остановись!
Но юноша, которого будто самая дикая муха на свете укусила, уже снова надумал быстро встать, запереть для безопасности брата наверху, а самому - взять пылесос и пробить им в качестве тарана стену, чтобы расправиться с ненавистным насекомым.
И этому плану помешал… простой звонок в дверь. Сыпавший проклятьями на тихого зеленого хозяина дома, Макс совсем обозлился и упал духом: пришел инспектор и приказал до следующей недели выплатить деньги за дом.
На, прикрывающие бешенные планы и шок, правдивые отговорки Алекса о том, что он «с братом затеял глобальный ремонт, чтобы улучшить дом, продать его и вернуться домой – на Землю»; инспектор лишь горделиво хмыкнул: «Весьма интересное начало!» и удалился.
Вместе с ним, пришла в голову Максу, больно кусающаяся ценою, но, возможно, твердая идея и надежда на избавление от богомола – нанять Охотника за домашними вредителями.
На мольбы хныкающего Алекса «никого не нанимать, а просто делать ремонт и оставить богомола в покое», юноша с, еле скрываемым, раздражением объяснил ему, что «кто, как не Охотник за вредителями, знает, что букашки, рано ли поздно, все равно сгрызут весь дом; тогда труды и шансы вернуться домой будут напрасны, поэтому лучше доверить ему убить их аккуратно и профессионально».
Последние слова целиком отражали внутренний мир, явившегося в тот же миг (после вызова по телефону), Охотника, самовлюбленно именующего себя… Наполеоном Девятым!
И это странное прозвище (ничем, впрочем, мистически не мотивируемое) необычайно ему шло: с первых шагов пребывания в миссии Наполеон поистине царским взглядом принялся просверливать каждую щелку, настороженно нюхать перила лестниц и обеспокоенно щелкать пальцами по стеклу окон.
В результате этого загадочного ритуала он принял позу мыслителя и философски шепнул:
- Это верно! У вас есть вредитель – богомол!
- Профессионал! – восхищенно шепнул брату Алекс, потягиваясь уже за инструментами и желая хоть как-то помочь родному человеку решить важнейшую в данный миг проблему.
- Проблема в том, что вы не знаете чувств богомола! – с умным видом продолжал напускать неведомый туман (непонятно на кого и для чего) Охотник, явно польщенный комплиментом. – Если вы начнете думать, как он, то…
- …То я его точно сложу впятеро и отправлю, заточенного в железную коробочку, плавать навек в канализацию! – нетерпеливо заключил Макс, протягивая деньги глубоко задумавшемуся Наполеону. – А пока я этого не сделал и не травмировал этим психику ребенка (своего брата), делайте работу быстро, качественно, и - если можно – безболезненно!.... Идем, Алекс, нам предстоит море работы!....
В самом деле, это было так: юноша с затаившейся горечью наблюдал, как пыхтит мальчик, тягая нелегкие металлические трубы и кирпичи; неряшливые метлы высотой с него самого и увесистые инструменты, но… Он уже не имел сил, чтобы бросить начатое, и так столь злостно нарушаемое (по его мнению) выходками богомола.
А он тихонько притаился, наблюдая, как ползает бравый Наполеон по паркету, в совершенно нагроможденном снаряжении, с ремнями, маленькими кармашками, забитыми до отказа всякими мелочами, с… пугающими очками, отсвечивающими красным.
Это были не простые очки, а уловители вредителей. И вот объект их наблюдения найден! К счастью, не сам крохотный обитатель замка, а его завтрак – кусочки семян, вызвавшие необычный интерес у Охотника: он снял очки, сосредоточенно поглядел на кусочки и, вооружившись пинцетом, стал разглядывать их и бормотать фантастические заявления: «Богомол обыкновенный… Шесть-восемь сантиметров длиной… Женская особь… Имеет нерегулярный сон и небольшую нехватку магния… Очень любопытно!...».
А богомол даже сконфузился от всего услышанного и, осторожно поводя усиками в сторону поглощенного работой Наполеона, внезапно поймал себя на мысли: этот человек знает о нем даже больше, чем он сам!
Как вывод – это опасный человек, который может использовать информацию, и даже - против него (не зря же он так подозрительно выглядит)! Значит, просто необходимо для дальнейшей жизни и тишины, его выдворить из дома, да так, чтобы он больше ногой не захотел переступать его порог…
Он уже был застелен свежими и модными коврами, картины непривычно блестели от натертой лаком поверхности, стекло больше не радовало сердце паучков пыльными занавесочками из их кружев, а слепяще отражало веселое солнышко…
Словом – дом, за два дня до прихода инспектора был вычищен и украшен неутомимыми братьями до неузнаваемости. Осталось только прибрать на чердаке – и можно звать гостей-богачей, которым бы приглянулся красавец-замок. Алекс уже с нетерпением стучался в дверь, открывающую путь на чердак (мысленно предвкушая возвращение домой); Макс надрывал глотку, чтобы привлечь внимание, столь усердно обожавшего свою работу, Охотника за вредителями…
Но никто не отзывался! Чердак только глухо и сонно отозвался эхом на приход посетителей и упорно не давал открыть свою дверь! Встревоженный и подстегиваемый жаждой побыстрее заполучить деньги, Макс одним махом сильного плеча выломал дверь и… вынужден был закрыть глаза, испуганно прижавшемуся к нему, мальчику, чтобы не ранить его впечатлительную душу увиденным!
А ведь было от чего получить испуг: стены и потолок чердака были словно исполосанны огромными когтями, лестница была распилена на мелкие щепки, всюду валялись перегрызенные провода от телефона, сигнализации и рации, аппаратура Охотника была разбита вдребезги…
От неведомого урагана, люстра обвалилась и приземлилась прямо на голову, ошарашено глядящего на братьев,… Наполеона, у которого отнялись, от пережитого, ноги с руками и испарились следы былой мужественности.
На вопросы Макса он только прятал, испачканное грязью и украшенное ловкими царапинами, лицо в, саднящие от легких укусов, руки и жалостливо выл о «чудовищной, огромной, кровожадной самке богомола, которая готова была его съесть живьем, лишь бы не оказаться в банальной баночке, для ее выноса на большое расстояние от места обитания!».
Алекс заботливо проводил, дрожащего осенним листом, Наполеона до машины и пожелал выздоровления, угостив в знак благодарности, за проявленную самоотверженность, булкой.
В это время Макс только и спрашивал себя, как они продадут дом, если богомол жив и обладает такой сокрушающей силой?
На ремонт у него почти не осталось средств и сил; да и мальчику тяжело приниматься за такой труд, но… букашка, втихаря корящая себя за столь горячую, вынужденную драку с Охотником, одним своим присутствием, перечеркивала все его попытки оглянуться назад.
- Я покончу с этой бесчеловечным жидким выродком природы!... Мало он мне и брату крови попортила?! Ну я ему сейчас покажу!!!... – заорал он, зловеще и многообещающе, в бешенстве и, как только ему на глаза появился Алекс, он торопливо велел собрать в банку всех пауков, каких тот только найдет.
- Я же их боюсь! – пискнул мальчик, всхлипывая, но юноша, уже готовый распрощаться с собственным умом, ради победы над ловким насекомым, был тверд, как кремень.
- Ты же ведь хочешь вернуться домой? – снисходительно чуть ли не шептал он, приобняв ободряюще брата. – Ну, чего тебе стоит сделать, для меня, такой пустяк?... Ты же будущий мужчина, сильный и все умеющий, умный мальчик!... Давай, ищи паучков, они не укусят; а у тебя все обязательно получится!...
Такого теплого напутствия было достаточно, чтобы мальчик молниеносно стал скакать по крутым лестницам, двигать массивные двери и предметы, балансировать на тонких припотолочных жердочках, чтобы добыть всем довольных и сытых паучков!
И с каким пассивным отчаянием он наблюдал, что Макс, едва завидев, плетущий паутинку, урожай банки, вырвал ее из рук мальчика и с наслаждением выпустил всех пауков прямо на крошечного, оказавшегося в углу богомола.
Наверное, это был худший (и, в тоже время, впоследствии - лучший) день его жизни: паучки, насильно направляемые Максом на, чуть не откинувшее лапки от ужаса, насекомое, были весьма заинтересованы в нападении, жадно глотая слюнки и бегая малюсенькими глазками.
К счастью, сообразительный богомол осознал, что в своих, паучьих грезах, мохнатые многоножки-многоглазки, его не представляют обедом – они дружно положили молочные бусинки на… умершую бабочку, застрявшую в нелепой решетке у пола!
Откровенно говоря, жаль умной и хозяйственной букашке отдавать бабочку, ведь она была припасена как ее вечерний десерт; но свои лапки с крючками дороже, тем более, что в пылу трапезы скромные паучки могут и ее скушать!
И вот - бабочка летит в ждущие ротики пушистых обжорок… А вместе с нею, невинно уставившееся на все, на чем свет стоит, летят и… сами обжорки (богомол в впопыхах задел лапкой кнопку от вентилятора).
Они беспомощно дрыгали в воздухе лапками и блеяли себе под нос мольбы о помощи, прежде чем быть оглушенными… ором Алекса и метлой Макса!
- Я же говорил, что не к добру ты затеял воевать с этой букашкой! – визгнул мальчик, судорожно отряхивая с себя, быстро убегающих после удара об пол, паучков.
- Бог с ними! – возбужденно орал его брат, орудуя метлой, как саблей. – Держи богомола, держи богомола!!.. Не дай уйти, хватай его!...
И, подстегиваемый этими суетливыми криками, (от которых не просто букашка – стены задрожат!) бежал удалой богомол от братьев в свое теплое и тихое жилище, поспешно загораживая его вход непроницаемой ни для чего, колючей, увесистой пулей и давая себе клятву никогда не попадаться людям на глаза и не доверять им…
А гости, все же полюбопытствовавшие поглядеть на дом братьев, ужасно были расстроены тем, что повсюду бегали паучки, все никак не приходящие в себя после экстремальных своих приключений. Из-за них участники торга понизили ставку на замок до уровня, по сравнению с которым плинтус – просто небо!
К счастью, один любитель экзотики с радостью приплатил хозяевам замка (он выиграл в аукционе) за «миленьких многоглазых мохнатиков» и с наслаждением забрал семь изящных клеток домой, в которых заботливо поселил пауков…
Благодаря этому любителю, билет на родную Землю, наконец, был куплен братьями. И они с долгожданной радостью взяли космическое такси домой, стараясь не обращать внимание на выходки забавных… косоглазых Клоунов!
- А я благодарен вам, ребята! – ни с того ни с сего, благовейно крикнул им, нежась в кресле, Макс.
- За что, уважаемый? Мы только отправили вас на Альби.. – принялся оправдываться, будто испуганный доброжелательностью обычно шумного клиента, персонал такси.
- За то, милые, – вдохновлено ответил тот, гладя незаметно заснувшего брата, - что дали мне понять: на Альби хорошо, а дома – всегда лучше!
- …И все, что ни делается – все к лучшему! – сонно вставил словечко дремлющий мальчик, которому снилось – где-то там, на Альби, тихонько живет, мыслит, шуршит забавный, вынесший все испытания, устроенные его братом; и не держащий все же на них зла, богомол, он ждет их, присматривается к ним, скрытым за звездным ковром…
18. gaze - 20 августа 2011 — 22:13 - перейти к сообщению
Маленькая Летучая МышьПодмигивание

«И снова я летаю, всех ночью пугаю… А радости от этого совсем не знаю!» - думала она, огибая знакомые деревья, не блещущие, впрочем, ничем, кроме по-лунному отдающими листьями в эту ночь.
Дивное она состояние природы и, словно перемигиваясь с миром звездочками, обещала нечто волшебное.
Только Маленькая Летучая Мышь давно скучала, с натяжкой любуясь туманом и луной.
Она почти верила, что все-все в мире так и будут принимать ее за некоего монстрика, пьющего кровь.
«Эх, разве это жизнь, когда из-за этой красной жижи - ни себе ни людям?..» - совсем скисла духом Мышь, пролетая мимо статуи, в которой жил Крысенок Лори.
«И чего ты так думаешь?» - с интересом вдруг спросил он, потягиваясь после скучного сна.
Его собеседница охотно опустилась прямо рядом с его жилищем, суша крылышки после недавнего дождя.
«Ну как же?» - кисло ответила она. – Вовсе уже и не жизнь после этой крови… Невкусная она мне уже давно, а тяга к ней ни к чему полезному, увы не приводит!..»
«Я не уверен. – степенно рассматривал травинки Крысенок и с торжеством заметил. – Сегодня же Первая Ночь полнолуния!....»
Маленькая Летучая Мышь горько хмыкнула, что ей уже все ночи кажутся одинаково серыми и неинтересными, однако…
Сама ночь возражала против такого плохого настроя Мыши: она дуновением ветра приподняла занавес (странно светящийся золотым оттенком), загораживающий вход в нору Лори.
«Быстрее! – удивленно крикнул хозяин норки, едва успев подобрать длинный хвостик. – Нужно немедленно спуститься к нему и узнать, что он такое в себе таит!».
«Не хочу!» - скривила капризно ротик Маленькая Летучая Мышь. – Я уже мало во что верю, и меня уже мало что интересует! Ну, может, кроме теплой кроватки и полки со сказками бабушки…»
Увы, упрямый Крысенок не привык в одиночку постигать захватывающие приключения и, как ни сопротивлялась Мышь, он все же потащил ее деликатно к занавесу, уверяя, что «Первая Ночь полнолуния исполняет желания, посему надо торопиться встретить ее со всеми волшебными событиями..».
Они так и затягивали, манили золотыми искорками, пробивающимися из-под занавеса.
Но… когда Лори с замиранием сердца отдернул его, они будто поспешили спрятаться за маленькой, треснутой и темной дверцей.
«Это еще один знак к тому, что мне пора спать… И тебе того же советую!» - будто злорадствовала Маленькая Летучая Мышь, которая на целый годик была старше Крысенка и потому наслаждалась законной возможностью навязать ему собственные мысли и привычки.
«Давай посмотрим, что там!» - настаивал любопытный Лори и, заметив, что его подружка горделиво хмыкнула, уже повернувшись, чтобы улететь домой, с обидой чуть прикрикнул:
«А если ты не послушаешься меня, то я папе скажу, что ты меня обижаешь!..»
Эта мягкая, но убедительная угроза молниеносно заставила Мышь испуганно захлопать крылышками, стыдливо забегать глазками и, торопливо топчась вновь у дверцы, поспешно пискнуть:
«Хорошо, как скажешь, только папе не говори, а то он мне лапки надерет!…».
Крысенок победоносно быстро взобрался на выброшенную кем-то шкатулку, на которой покоился ключ от дверцы.
Когда он отпер ее, но оказался вместе с маленькой крылатой подружкой в темном зале, заполненном как-то по-странному блестящими фигурками.
Они изображали усатого мужчину в фуражке, свирепо свистящего в медную смешной формы штуку; даму с горестным видом лица и важного седовласого старика в белом халате.
Последняя фигура очень впечатлила Крысенка.
«Ну-ка я понюхаю, чем его нелепое платье пахнет!» - с любопытством пробормотал он, быстро направляясь к объекту своего любопытства.
Маленькая Летучая Мышь пыталась остановить его, но все было бесполезно: Лори уже протягивал забавно вытянутый двигающийся носик к халату старика, как… исчез в нем, провожаемый феерической радужной вспышкой!
«Лори! Где ты?... Подожди, не двигайся, я лечу к тебе!» - взволнованно вскрикнула Мышь и пулей помчалась на хрупких крылышках к халату.
Однако, только она собралась заглянуть в его, жутковато шевелящиеся карманы (чтобы проверить, нет ли там ее столь любознательного и неосторожного друга), как… тоже исчезла за искрами всех цветов радуги!
Ее мгновение длилось недолго, и незадачливая ночная путешественница очнулась в… светлом-светлом помещении, где было много людей, запахов и шума.
Обитатели этого места что-то непрестанно носили в руках, куда-то вечно заходили, говорили много громких, абсолютно непонятных слов.
Да… похоже, кругом стоял вихрь суеты и света, которых Маленькая Летучая Мышь недолюбливала и, время от времени, панически пугалась.
Теперь это чувство окончательно сбило ее с толку и перепутало все на свете, отняв, прежде всего, надежду на обнаружение Лори.
К счастью, какая-то дамочка в яркой юбочке, закричала на весь вихорь: «Крыса!!!.. Держите ее!!!... Уберите крысу!!»; что помогло Мыши сначала вздрогнуть всем телом и съежиться, а потом собраться с духом и полететь на крик, отыскав неподалеку от дамочки.. Крысенка, с аппетитом уминающего сухие хлебные крошки.
«Ты что же сбежал от меня без спроса, как козявка едва рожденная?» - поспешила отчитать, все с наслаждением кушающего, друга, перед этим тщательно заведя его подальше от бегающих и визжащих людей.
«Что ты не говори, - глупо улыбнулся тот в ответ на волнения, - а тут хорошо!... Даже ужином бесплатным угостили!»
«Бесплатный ужин только в ловушке!» - грозно шикнула Маленькая Летучая Мышь на Лори, вновь вздрогнув и поспешно убегая вместе с ним от.. группки ярких фонариков, явно разыскивающих их.
Самоотверженная и ответственная за беспечного Лори, она уже отыскала с радостью дверь из этого белого зловещего вихря, уже торопилась потянуть к ней за лапку Крысенка, как тот... вновь шустро выскользнул из рук, устремившись к блестящим искоркам фонариков.
«Все это мышкины привычки, будь они неладны!» - с неудовольствием отметила на лету она, быстро пустившись за другом, чтобы за шкирку унести его от опасности.
Но… этого не произошло! Ведь Маленькая Летучая Мышь с остатком страха ощущала свое местонахождение, являющееся темной банкой, трясущейся и раскачивающейся на все лады (ее несли люди, лабораторию).
Там же находился и Лори, сладко посапывающий после сытного, злосчастного, ужина и не ведающий тревог.
Мыши пришлось даже щипнуть его за хвостик, чтобы тот перестал дремать, когда опасность находилась так близко – она зловеще отсвечивала лампой над столом, усеянным приборами, колбами и баночками, поблескивала иглами от шприцов и маленькими противно выглядевшими ножиками и гулко прохаживалась в лице седовласого старика в белом халате и девушки, одетой в точно такое же одеяние.
Чтобы не дать Беде схватить себя в черные цепкие когти, Маленькая Летучая Мышь решила чутко всматриваться в каждый миг и слово, сказанное в этом страшноватом месте; а первое, что оно гласило, было: «Ну вот, доктор, поймали крысу, как Вы и сказали!».
«Какое мерзкое слово они произнесли!» - с тревогой думала спутница Крысенка, опять чинно засыпающего под мрачный лязг ножиков и шприцов. – Ловят только совы… А может, вы и есть совы? Белые совы, охотящиеся на все, что не касается вашего мира?... Но что вы надумали делать с Лори? Неужели съесть его?... Ну нет, только после меня; а я так просто вам не дамся!!!..».
И Мышь воинственно забилась в темной баночке, стараясь пробить ее, наказать похитителей Крысенка и, открыв дверь, вылететь наконец из этой темной реальности.
«А с нею что?» - возмущенно слушала она. – «Простая летучая мышь».
« «Простая»?! – вскипела подружка Лори, еще яростнее забившись в баночке. – Я вам покажу, какая я «простая»!..Пустите, воры бессовестные!...»
Она с облегчением и тревогой вынуждена была затихнуть и снова запрыгать в тесной коробочке, услышав: «Мышь нам не нужна.. Да и крыса, впрочем, тоже!... Возьми только у нее несколько волосков на пробу и можешь отпускать обеих!..»
«Как страшно!.. – дрожала Маленькая Летучая Мышь, чуть не плача от испуга и яростно царапая баночку лапками. – Лори, очнись!... Ну очнись ты хоть сейчас!.. Они же что-то ужасное хотят с тобою сделать…»
Как вовремя, казалось ей, она выпорхнула молниеносно из баночки (перед тем, как ее открыла девушка в белом) и судорожно схватила за холку… все тоненько храпящего Крысенка (которого осторожно вытащил из баночки седовласый старик и, после эксперимента, оставил на столе)!
Мышь с наслаждением работала крылышками, чтобы вылететь в распахнутую дверь светлого и шумного вихря и… снова оказаться в темной комнатке с фигурками!
«А ну вставай! – грозно толкнула она в бок Лори, даже во время их горячего бегства не желающий расставаться со сном. – Поговорить надо!»
«Что-что?» - тот только и успевал смачно зевать, потягиваться, сонно хлопать глазками.
«Ты как себя чувствуешь?... – заботливо осведомилась Маленькая Летучая Мышь, поднимая, казалось, снова падающего от сна, Крысенка. – Что они с тобой делали?... Было больно, ужасно, да?»
«Ничего такого ужасного! – спросонья ответил он, снова укладываясь спать. – Просто достали из баночки, погладили какой-то мягкой щеточкой, положили на доску и все.. Ничего страшного не произошло и… Я им кажется даже пригодился, они меня уважали и не трогали!»
«Это потому, что я кричала, чтобы они не причиняли тебе вреда… - горячо ответила его подружка. – Они, видно, не поняли, а только достали меня из баночки, чтобы тоже помучить… Но я бросилась тебя защищать, налетела на них и запищала тебя - зацарапала им лапки, немного побила крыльями, чтобы они поняли, что нельзя тебя обижать… Потом они испугались и поспешно открыли мне дверь, а, я, спасая тебя, быстрехонько покинула их жуткое место обитания… Ты меня слушаешь или нет?»
Увы, Лори только снова свернулся калачиком и забавно заиграл пухлым пузиком, окунаясь в сон.
Мышь, обиженная на столь неуважительную реакцию своего пылкого признания, снова его растолкала и подняла, возмущенно пища: «Я тебе тут душу изливаю о том, как уносила тебя на руках, рискуя собой, а ты в ус даже не дуешь?!... Чего молчишь, скажи «спасибо», хотя бы!»
А Крысенок, едва прикрыв лениво глазок, снова с негой вздохнул и, будто подкошено, упал.. спать!
Как ни пыталась Маленькая Летучая Мышь разбудить его, он все дремал и дремал.
«Что-то тут не чисто!» - сказала она сама себе и принюхалась к Лори, чтобы найти самую верную из всех зацепок – чужой запах, таящий в себе разгадку такого нелепого поведения.
И сообразительная Мышь не ошибалась: от Крысенка, видящего, наверное, уже десятые сны, остро несло снотворным и духом несвежего хлеба.
«Наверное, эти белые совы впрыснули в твой ужин этот яд!... Как же от него избавиться? Не спать же тебе всю вечность!...» – с горечью билась в догадках она и принялась глазами искать средство, способное снять сон с Лори.
Оно явилось… маленьким флаконом, который сжимала в руках дама с горестным лицом.
Мышь уже знала – как только она коснется ее фигуры, она попадет в новый мир, может, даже еще более опасный…
Но она уже не видела другого выхода для спасения Крысенка от навалившейся неприятности…
Она ждала ее, казалось, на каждом шагу: сначала Маленькая Летучая Мышь неаккуратно попала в мусорный бак и целую вечность прикидывала, как оттуда выпутаться, чтобы не уронить бесследно безмятежно спящего Лори.
Потом она, с шумом и пылью, взяла вожделенный флакон из рук пригорюнившейся дамочки (что было очень нелегко); чем незамедлительно вызвала ее панику и погоню за бутылообразной безделушкой.
И ладно бы, если бы она не привлекала общего внимания..
Но Мышь с отчаянием и тихой злобой наблюдала, как дама визжит и краснеет от ярости, призывая все, кого бы ни встретила, «схватить летающую нахалку, укравшую подарок любимого».
«Бедный тот «любимый» - ни с того, ни с сего, философствовала Маленькая Летучая Мышь, еле удерживающая упитанного Лори в одной лапке и нелегкий флакон – в другой. – Так она любит его… А небось, когда он что-то ее берет – также кричит и носиться за ним!... Эй-эй! Ты что?!..»
С этим писком она еле увернулась от… туфли хозяйки флакона, не отстающей от нее ни на секунду.
Самое противное было то, что за нею следовала толпа орущих, как на казне, простофиль.
И они, стройною толпой, также кидали в храбрую маленькую бедняжку все, до чего тянулась рука и на что падал глаз.
Глаза маленькой Летучей Мыши упали на маленькие блестяшки, заманчиво отдающие свой блеск с вершин.. дома.
Риск был невероятно страшным: что если она уронит флакон на голову кому-то из простофиль? А Лори?...
«Нет, страшнее всего уронить Лори!... А флакон – филин с ним! Пусть летит к своей горластой хозяйке!» - мудро подумала Мышь и, минуя град камней, осколков стекла, всякого хлама, направленный в нее, метко бросила неимоверно тяжелый для ее уставших лапок флакон даме и полетела к манящим блестяшкам.
Они являлись… сережками с восхитительными бриллиантиками, слишком хорошенькими для того, чтобы не иметь хозяйки.
Как ни жаль было Маленькой Летучей Мыши столь роскошной добычи, а решила она вернуть ее в мир людей; сцепила она терпеливо одну лапку под, норовящим выпасть, Крысенком, второй изящно загребла сережки и направилась вниз, пока ощущала силы лететь.
Как только она достигла земли, то тотчас бережно уложила Лори и с облегчением выпустила сережки, надеясь хоть миг передохнуть после стольких испытаний.
Однако, ей не удалось и вздоха спокойного сделать, как наскочила.. дама, вовсе не выглядящая горестной (а наоборот – очень сердитой).
«Вот ты где, маленькая негодяйка!... Сейчас я тебе воздам по заслугам за твое хулиганство!» - зловеще оскалилась дама и занесла кулак над Маленькой Летучей Мышью.
Разумеется, та с неудовольствием надумала испугаться и убежать, но… дремлющий неподалеку Крысенок продиктовал отчаянно зашипеть, устрашающе замахать крыльями… и быть готовой сражаться до конца!
Что до конца вывело из себя даму – она злостно сжала в руке флакон, все еще пахнущий Мышью и затрясла кулачком в воздухе, замахиваясь на маленькую подружку Лори, крича: «Я тебе покажу, и не смей убежать!..»
Маленькая Летучая Мышь была в растерянности: угроза все не желала покидать ее, Крысенок не в безопасности, и дама уже кидает в нее камни!
«Ну с меня довольно!» - рассерживается и она, наконец и кидает ей в ответ … сережки, надеясь хоть так отвлечь ее и быстренько убежать с Лори.
А он, наконец, проснулся!
И не от того, что камни задели.
И не от того, что Мышь неустанно, во время очередного бегства тормошила его и кричала: «Да проснись ты скорее!».
От того, что дама, снова став задумчивой (вернее – радостной и милой) восхищенно заорала на всю улицу: «Да это же мои пропавшие сережки!».
Тихонько радуясь в душе вместе с ней, летела Маленькая Летучая Мышь, торопясь успеть с Крысенком к месту, с которого начались их приключения в этом мире…
«Ну вот мы и дома!» - с упоением говорил Лори, любуясь знакомыми фигурками в темной комнате.
«Тебе хорошо! – вдруг помрачнела Мышь. Совершившая столько подвигов. – Ты цел, невредим, даже белым совам помог… А я?»
«А ты помогла даме с флаконом и мне!» - утешающе коснулся ее натруженных лапок тот.
«Это не то! – как-то безнадежно возразила его подружка. – Мне бы хотелось принести настоящую пользу, доказывающую, что я не только кровь способна пить.. Куда ты вновь уставился, чего пять ты надумал?»
«Вон, смотри какой грозный! – комментировал будто свои впечатления от наблюдения за фигурой усатого мужчины в фуражке. – Он, по-моему, даже сердитый.. Может, от того, что ему не помогли?...»
«И в самом деле! – оживилась Маленькая Летучая Мышь. – Давай поможем ему!...Только ни на шаг от меня, понял?»
С такими словами они встретили мир.. гудящих машин с мигалками и сиенами, решетчатые хмурые пейзажи и самого мужчину с усами, сосредоточенно смотрящего вдаль и отдающего приказы, с помощью свистка, на который они сели, прежде чем перенестись в столь необычную реальность.
«Интересно, чего он выискивает?» - поинтересовался Крысенок, нюхая все вокруг.
«Тихо! – аккуратно дернула его за ушки Мышь. – Я что-то чую… Пошли, посмотрим!..»
С этим духом мистики и страшного любопытства поплелся послушно за Маленькой Летучей Мышью, через подвалы, через лабиринты неясных комнат.
Через замки и преграды…
И увидел, как парочка типов – один повыше, другой - поплотнее, все возились над замком, очевидно, запутавшись в своих затеях, до.. крови расцарапавши себе ломом руки.
Именно эта красная жижа и привлекла Мышь, впрочем изрядно проголодавшуюся и любопытствующую, почему бы ей тоже не поужинать?
Только Лори сразу предупредил ее, что типы сильные и ловкие, надо делать свое дело быстро и незаметно для них.
«Помоги тогда мне, Лори, будь другом!» - прошептала Маленькая Летучая Мышь, под жалобный аккомпанемент голодного желудка и бесшумно притаилась, чтобы чуть укусить типа потолще и наконец, тоже покушать.
Он же, как на зло, вертелся во все стороны, мучаемый чрезмерным любопытством.
Товарищ его, тоже вел чересчур шумно (особенно когда заметил Крысенка), а это не могло не помешать Мыши.
Она ползком прокралась к затылку пышного типа и уже приготовилась ужинать, как он стряхнул ее, подпрыгнув от неожиданности: «Крыса, крыса!... Она еще шуршать начнет, привлечет внимание..»
«Тихо ты! – гневно шикнул на него товарищ повыше. – Еще больше шума поднимаешь, чем кто-либо!... Тащи банку – мы избавимся от крысы!»
Пока сий блестящий стеклянный и грозящий невыносимыми мучениями Лори готовился, Мышь только и думала, что «пусть сто лет не ужинать, чем сто лет мучиться из-за друга попавшего в беду».
Она делала условные знаки Крысенку, чтобы тот не подходил близко, но он, будто специально, отвлекающе и несколько раз подбегал к банке с замасленными краями и аппетитно пахнущим сыром, быстро делал вид, что кушает, а потом скрывался, оставляя приманку нетронутой и типов – шокированными.
«Да она что, издевается, что ли?» - орал пышный так, что напрочь отбил остатки мысли об ужине у Маленькой Летучей Мыши.
«Я тебе сколько раз твердил, не кричи!» - брызгал слюной на него высокий товарищ, судорожно трясся за грудки. – Тащи мышеловку, да без звуков!»
Ситуация накалялась: Крысенок расслабленно наблюдал древние портреты, а мышеловка уже была установлена.
И кровь все дразняще капала, и типы куда-то очень спешили, подхватывая тусклые сумки, с напиханными туда блестяшками, и устремившись к выходу из темного места, где все пищал заинтересованно Лори.
«Ну прикончи ее!» - шепнул высокий тип и протянул своему товарищу молоток.
Такого поворота событий Маленькая Летучая Мышь не могла допустить: она с яростным клацаньем набросилась на типов, нанося удары крыльями и царапая их коготками, смело уводя за собою от… слишком залюбовавшегося Крысенка, находившегося было уже в шаге от смертоносного молотка.
Он даже вздрогнул и притих, наблюдая глазами, как типы, корчились и махали руками, бесцеремонно (хотя так почему-то клятвенно остерегавшие когда-то тишину) орущие, они спотыкались о разбросанные бутылки, мусор, задевали ветхие полки, с которых ежеминутно скатывались книги, статуэтки, инструменты!
Все это сыпалось на типов, Мышь, но ее не пугало все это – снова и снова она преданно подталкивала Лори в безопасный угол, при случае подхватывая падающие на него вещи и кидая их в беспрестанно вопящих типов.
Это они с злостью на весь мир пассивно наблюдали, как на царящий шум прибежал усатый мужчина в фуражке (с командой похожих на него), как Маленькая Летучая Мышь удовлетворенно улыбается рядом с восхищенным Крысенком, осознавшим, что его подружка задержала… гнусных воров, укравших дорогостоящие ценности!
Из-за ценностей воров увели, а Мышь и Лори… снова оказались в родном ночном лесу.
«Ох и молодец же ты!» - не переставал хвалить ее Крысенок, с удовольствием обнюхивая знакомые листочки и паутинки.
«Это пустяк! – скромно отрезала та. – Главное, что мое чутье на кровь кому-то пригодилось!»
И с этим тихим ликованием Маленькая Летучая Мышь снова с упоением закружилась в небе, озаряемом миром Ночи Первого полнолуния....
19. gaze - 22 августа 2011 — 18:57 - перейти к сообщению
Прощание с ареной… Растерялся


Вновь приходиться уходить за кулисы….
А что, там ждет? Да, в общем, ничего интересного, кроме разбитого трюмо, черно-белых плакатов успеха молодости и… подожженной куколки клоуна в таком же наряде, как у меня…
Что она говорит? Наверное, то, что ей было очень страшно снова и снова забираться на канат, что натянут под куполом цирка и нелепо играть роль единственного противовеса воздуху. Она четко видела, как натянуто охает публика в момент моего особо суетливого и отчаянного шага.
Шаг – это не просто слова… Это уже арена, с которой почему-то уже больно прощаться, несмотря на все ее метания ножами в шар, который я катил ногами для развлечения публики.
Она, конечно же, порою проникалась уважением к моей душной работе и благодарила за «опасный и изящный труд».
А я смеялся на эту благодарность, ведь отчетливо слышал позади себя насмешки, гласящие сплетни о «клоуне-придурке, который содержит в ободранной комнате сестру-наркоманку».
Сестра… Так рано повзрослевшая и ставшая испепеляющей все живое в себе эгоисткой сестричка, я до сих пор жду, когда ты откроешь обшарпанную дверь комнаты и скажешь: «Эй, ты! Отдай деньги! Мне на таблетки надо!.... И не смей снова цедить бред о их опасности!... Мне плевать на твое мнение!...». Но ты ушла…
И будто оставила этим лучик надежды, так долго не желающий угасать… А его упрямо поливали черными красками отчитывания владельца цирка и ором коллег, просто высасывающим все соки и окрашивающим обязанность убирать за цирковыми лошадьми и пантерами в райскую благодать….
Ею ехидно меня и так смутно пытались приручить, превратить еще в одну обезьянку на поводке (или неухоженную марионетку), а я думал, что это – светлые искорки судьбы, которых еще и звать надо, умолять, чтобы они были с тобою подольше (при твоей судьбе) – предоставляли ветхую подстилку возле клетки волка-нервного полуночки, точно не дающего забыться отравляющей дремой, куском гнилого хлеба и будто канализационной водой.
А все это волшебным образом сменилось на… сказочные сладости и золотую кроватку в облачках! Как ни банально это звучало, но потому, что я обрел свою настоящую, живительную и согревающую среди масок и режущего смеха жизнь, свое небо, звезды, солнышко…
Оно играло лучиками под облезлым куполом на трапециях и канате, на обшарпанной арене среди тухлого железа. Да еще не мог я глаз от него оторвать – такого светлого, маленького солнышка, одетого в утонченную юбочку и кофточку с камешками…
Они – уже почти ничто, по сравнению с тем, как оно улыбалось, словно брызгало живительными лучиками на этот мир пресных кулис. А какие дивные мысли были у него! Одну я до сих пор вспоминаю с особым чувством тоски и ощущением пустоты: «Ты же знаешь, что таких милых, и совсем не искусственных, как ты нельзя не любить!... Не грусти, все еще тебя полюбят и поймут, что ты – хороший, тебе нужен друг!...».
«Друг»… Марево ли ты, усыпляющее успокаивающее и утешающее ли ты видение? Почему я так вдруг ощущаю, и снова что-то предельно щемящее мне душу… уходит; тихонько утерев слезы, испуганно спрятав улыбку за … несколькими внезапно и слишком пугающими, долго текущими красными ручейками!
Они, наверное, снова подняли солнышко… не под купол нашего постылого цирка, а куда-то далеко в небо, где оно снова сияет вдали от грязи и пыли, эхом все зовя меня к себе!... Как сильно, нестерпимо мне больно от осознания этого, я все не могу без маленького милого солнышка, хочу вернуться к нему…
Я вновь ухожу за кулисы, во тьму… Мне уже милее мрак и непролазная темнота, чем тот яд, которого не дают змеи – они-то более честные и простые, не будут мучит и умащать ласковыми несуразными играми звуков…
Я устал от них, мне все мерзко… Впрочем, как это дивно! Я должен был давно уйти… Но тогда меня держала сестра, тогда я все еще ждал и любил солнышко!
А сейчас… Я снимаю свою накрашенную улыбку, она меня уже не спасает и не кормит… даже не хлебом, а верой в то, что живу не зря…
Я больше не в цирке, я ухожу от него… от его темных кулис, навстречу маленькому и самому прекрасному на свете, единственному солнышку!...



Смешинка Подмигивание

Пусть звучит это смешно, зато… действует волшебно!
Чтобы это доказать, не надо далеко ходить…. Например, мне вспомнилась простая история про… обыкновенного мальчика Петю.
Петя был очень серьезным. Он не считал, что есть что-то стоящее и греющее душу, кроме роботов и технологий, ведь почти целыми днями он сидел дома и конструировал маленьких искусственных человечков и приборы.
А когда он уставал и хотел отвлечься, то включал телевизор, компьютер. Это целые миры, всесильные и фантастические. Они, ввиду того, что были исполнены боевиков, ужасов и грубости, оказывали чудное влияние.
Из-за этого влияния Петя сначала стал совсем серьезным и разучился улыбаться и смеяться, критиковал и трезво смотрел на вещи, где можно было и не подходить к вопросу столь сурово….
А потом… мальчик вовсе потерял интерес ко всему, что не касалось боевиков, роботов, приборов и ужасов. Петя только сидел дома, успевал переключать каналы, сайты, менять инструменты и складывать в сундук маленьких роботов.
Но, к счастью, в один день к нему постучало солнышко. Оно ласково щекотало мальчика лучиками и освещало… мир за пределами монитора и телевизора.
«Оторвись от этого скучного!» - словно шептало оно, ласково трепля Петю за ушко. – Послушай, какие дивные, забавные вещи там происходят… Например: договорился Волчонок с Ежиком о пробежке; кто выиграет – тот возьмет себе теплую норку. Ежик сначала плакал.
А потом подумал: «Волчонок – хвастунишка, он быстрый, но порою такой глупенький… Попробую я отвоевать норку е сколько ногами, сколько умом…. И придумал он: когда пробежка началась, Волчонок ныл и уставал, а Ежик все бежал!
Потому, что… помогала Ежику его жена, очень похожая на него, на поворотах сменяющая отдыхающего мужа!... Так и остался хвастливый крепыш-Волчонок ни с чем!... А Ежик и его жена стали в теплой норке поживать да добра наживать!..»
И внезапно, вместе с этой солнечной простой сказкой, вырвался у Пети … самый светлый, самый легкий смех в мире. Каждая его смешинка так преобразила мальчика, что тот с трепетом гулял по лесу, позабыв про мрачный компьютер, ужасы.
Он стал жизнерадостным, общительным ребенком, с радостью заглядывающим под деревья и кустики леса, в надежде встретить Волчонка с Ежиком, которые подарили столь волшебную, солнечную смешинку!..
20. gaze - 23 августа 2011 — 19:53 - перейти к сообщению
Блеск падающей звезды… Закатив глазки

Дивно, но ты совсем не ждала ее...
Да и когда это делать, пока стоит целые сутки мерзнуть в мире... Выброшенных игрушек всех видов, стран и возрастов. Наверное, с тоски по прежним хозяевам, они принимались неистово испускать жалобный запах, еще больше отталкивающий и наталкивающий любого прохожего на одну мысль...

"Как мне это надоело!" - в один момент думаешь ты, упорно сцепив руки под ружьем. - И видеть весь этот мусор, и охранять бес толку склад, невесть что содержащий и невесть когда готовый вернуться под присмотр своих владельцев!... Ладно, пусть он так и будет сиять чистотой и сохранностью, но я скисаю от пресности... Быстрее бы она завершила водоворот дней и ночей без нормальной работы и жизни... Что это?"
С такими мыслями ты резво перескакиваешь через нелепую доску перед высокими и просторными коробками (якобы имеющим право называться сторожевым помещением) и бежишь на подозрительные тени, шум.
Как и следовало ожидать, то была заядлая кучка бандитов, убивающая и грабящая ради развлечения.
- Стоять! - кричишь ей ты, безуспешно пытаясь скрыть приступ страха, памятуя о копеечной зарплате, более-менее человеческие условия жизни и простом свете ответственности (он-то почти один согревал в холодную и непонятную жизнь).
А злоумышленники, будто издеваясь, сначала покривлялись, вертя перед носом украденными безделушками, а потом часть из них (как видно, более трусливая и по-темному благородная) спокойненько стала удаляться; а часть более наглая и как-то по-недоброму заинтересованная в тебе, принялась ухмыляться, скалиться и перешептываться, бесскромно тыкая в тебя пальцем.
"Э нет! - явно обиженная всем этим, прикидываешь ты. - Надумали меня чем-нибудь отвлечь или нейтрализовать чем увесистым? А потом - торжественно вынести все из склада, который меня слишком привязал к себе, чтобы допустить подобное?... Нет, этот номер у них не пройдет!".
И в виду этой установки, важно бросаешься в бой с маленькими хрупкими кулачками, отбросив тяжелое ружье.
Отвратительно, но оставшаяся группка будто ждала этого момента и с удовольствием приняла вызов: она блефовала, увертывалась от твоих ударов пушинки, а потом осмелела и стала сама пихать и легонько ударять (то ли рассердившись, то ли кокетничая).
Как бы там ни было, но хулиганы упорствовали, а силы предательски покидали тебя. И уже думаешь, что легче будет умереть в бою от их рук, чем поджать хвост и бросить склад. Потому и отчаянно все еще напрягаешь терпение боеспособности.
Она же, словно желая угодить только холенным, сильным звездам боевиков, напрочь оставив в несправедливости бедных сторожей, тихонько торопилась уйти под грохот грома. "Стой, подожди еще не много, пусть они меня хотя бы не собьют с ног!" - кричишь ей вслед, вот-вот готовясь уйти в миры за пределами сознания.
А тут... Тебя выхватывает из их смутных рук пронзительный ор и щенячий визг. Открываешь глаза и видишь радующую и ведь от чего-то давящую смущением картину: некто, охваченный неясным тебе энтузиазмом он, сопровождаемый дружками с бравыми, потными от честного боя лицами, отправляет в пыльные углы темноты твоих обидчиков; а потом робко предлагает тебе бежать подальше.
- Уходи отсюда!... Сейчас за нами милиционеры приедут, начнут разбирать по камерам... Не хватало еще, чтобы тебя тоже посадили по моей-то вине!... Беги, беги! - он тщательно и осторожно подталкивал тебя к недрам захламленного склада.
Что проще было исполнить его просьбу? Ты с аккуратным любопытством всматриваешься в его, казалось, давно знакомые тебе черты, словно одергивая себя - надо что-то узнать от него, прежде чем вы, быть может, навсегда расстанетесь.
И ты узнаешь его - человека, который волшебным образом жил сквозь время. Эта его способность не могла не пугать, и он вынужден был прятаться от вечно глупо отталкивающих и презирающих людей. А он...разве мог снова попытать так испортившие их приемы бытия - обмануть, унизить, незаконно лишить чего-то?
Нет, хотя как часто эти паучки душ пытались напасть и на него, покинутого единственным родным человеком ради роскоши и фонтана суеты; вероятно, и он чего-то жаждал, искал что-то теплое в равнодушном дожде лет!
Он не помнит их. Как ни жаль, он, наверное, ничего не помнит и не может: полицейские больно выстрелили ему в спину. Но его это останавливало: ведь все пытался спасти тебя от черной судьбы заключенного; и этим словно дразнил милиционеров, был даже рад, когда упал и стал терять сознание от оглушительного свистка и кинутого в него железного шеста!
Все почему? Не удивляйся - потому, что нашел тебя - ту, которая не оттолкнула его добрых дел; подарив живительный радужный мир, с которым ему не будет страшна реальность тюрьмы и вообще ничто вообще не ужаснет.
С тихим отголоском ужаса и бессильной жалости ты наблюдаешь, как его опутывают железными цепями и увозят туда же, куда и твоих обидчиков, его дружков - личностей с такими же, как у него, неестественно поцарапанными и испачканными пылью, чуть сухими и изнеможенными лицами.
А ты не смотришь на них - с тоской наблюдаешь чудной снегопад, дождь и фантастически светлые ночные облака. Тебе больше не жаль того, что дорожившие тобою до (и дальше) всех граней, молодой охранник и не имеющий жилья дедушка умерли от неблагодарности слепых сердцем хозяев столь опротивевшего тебе склада. Их нехитрые вечные сторожки исчезли за густым туманом, скрывшем куцые тряпочки.
Тебе не жаль, что в силу неповторимых законов, не сможешь стать такими, как он, его друзья, твои обидчики; и не потому, что и холодная вечность может быть мукой, а потому, что только они все (рано ли поздно) пусть и будут всегда жить, но не вернут своей силы и свободы, желаний и надежд за безразличными решетками.

Ты спасена от них, радуйся.
Но не хочешь и с болью ощущаешь те же капельки грусти, что и он: так и не показалась падающая звезда, а сколько она могла вернуть; увы, тебе (как и ему)...
Ничего не надо, только бы снова провожать миг вместе; взглянуть в его глаза, тихие и преданные отблески той вечной звезды...
Magic Studio - Музыкальный проект в стиле 80-х Восьмидесятые Ретрокомьютеры и ретро программы
[Script Execution time: 0.3085]     [ Gzipped ]