SuperVox - музыкальный проект в стиле 80-хSuperVox - музыкальный проект в стиле 80-х

Здравствуйте, Гость ( Вход | Регистрация )



 
> проза-9
Поиск в теме | Версия для печати
Антон Администратор
> 27 марта 2012 — 22:42
  [Id]



Администратор
SuperVox
Magic Studio


Покинул форум
Сообщений всего: 3129
Дата рег-ции: Авг. 2009  
Откуда: Нижний Новгород
Репутация: 8





Продолжение темы проза - 8.

-----
Музыкальные композиции проекта SuperVox - OnLine
Номер счета для помощи проекту в системе Яндекс Деньги - 410012024389080.
4325185 ICQ, я всегда на связи, пишите.
top
gaze
> 27 марта 2012 — 22:42
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Просто... Галаго... Язычок

... Шаловливо выглядывает из темных узоров, словно сыплющей лунными бликами, листвы, изнуряющих жаром загадки, старательно... постукивая по причудливому будто деревцу тайны - нет ли там прожорливых и надоедливых жучков сомнений, мишуры навихренных пестрых-пестрых мыслей и желаний?
И чутко ловит мягонькими словно как ушками шорохи догадок, размышлений... может, голосов джунглей эпох, а, наверное, будто как большой и ловкой головы виверы, страшной злючки и притворяшки!
И вот она рассерженно рычит, (совершенно напрасно) пытаясь острыми когтями капризности и, буквально вечной, дремы сердца достать крошечную тень кого-то...
Кто уж аккуратно смакует маленьким-маленьким ну вот словно ротиком питательную и вкусную мякоть забытого и безвредного фрукта открытий, воспоминаний; недоуменно провожая глазками тапира, только и переворачивающегося с бока на бок день-деньской, совсем не желая вспомнить о ком-то, о делах других, кроме своего комфорта...
По его безмятежной плотной шкуре усердно вдруг барабанят прохладные капельки, танцуя под уханье грома и развеселые искорки молнии - густые заросли лиан и папоротника мгновений щедро угощает алмазиками чистой и живительной воды озорник-дождик (а кто-то, все равно что крошечными ручками, тем временем... греет много-много растерянных, и все же таких милых и бесценных для него букашек!).
Чинная прогулка разноцветной радуги модностей, после дождя, быть может, немного скучных перемен и событий, тихонько закончилась...
Все спешат погулять после нее, поймать миг ее восхитительной задумчивой прохлады: кокетки и певуньи юности -синие птички со сверкающими хохолками и длинными-длинными замысловатыми хвостами бросились танцевать, играть на солнышке веселья и сушить свой, увы, скоротечный великолепием убор; ворчуньи, белоснежные от старости коала, хмурились, под унылую напевку хандры, на это, на всех и, презрительно фыркнув, уходили от, все зовущего лучика, сияющего дымкой движения, тумана в темные, душноватые, но привычные норки постоянности; гавиал горделиво и чуть боязливо поступал по шаткой нити молчащего безразличия, как все, стараясь отобрать себе побольше ослепляющих бусинок суеты и ничего из виду не упустить, последовать примеру каждого...
А кто-то, совсем малюсенький, почти с щекотливым хвостиком и ловкими ножками, дружелюбно нюхает их забавным носиком, на всякий случай отводя в безопасное место; зная, как неприятно и порою непоправимо ранит черно-мерцающие бабочки впечатления, а вот-вот надвигалась туча, молочная, жиденькая, и все равно какая-то странная, жуткая.
Все бросились умолять кого-то, маленького и хрупкого, спокойно-внимательно разглядывающего тучу, увести тучу, чтобы не было еще одного дождика, может, и еще более печального или чего еще более ужасного (а в ответ слышали теплые чистюли-нотки, добродушия и смелости, слов о том, что надо просто помогать друг другу, не желать друг дружке плохого, знать - любая туча пройдет, ей не заменить их глаз, видящих рядом настоящего друга!).
Внезапно... Всюду закружились тоненькие-тоненькие пушистые звездочки нового, сотканные из чего-то холодного и сверкающих на, едва видном, солнышке и мягко укрывающие сном все, замершие на момент, прошлое - все нерадивые пещеры разочарований, водопады несбывшихся грез и... вместе с этим, даря всем свежую бодрость, щипля их игриво за носики и ручки, необыкновенное вдохновение, порождающее тихие прогулки в окружении пушистых малышек-кружев чего-то незнакомого и светло-светло, тепло сверкающего, азартные забавы со неясными белыми-белыми, холодненькими шариками, увлеченное поглощение в усердную лепку невиданных, почти мистически неподвижных и знакомых смешных человечков с длинными рыжими носиками и черными пуговичками на круглом-круглом тельце, подобным крохам-глазкам!
Они даже благодарно смотрят в другие, словно что выточенные из жемчужинок любопытства и кротости; дивные белые-белые малышки все летели с энтузиазмом в каждый уголок, в каждую щель, а чьи-то маленькие ручки осторожно брали их и радушно гладили, ведь знали об одном, неведомом, благовейном и изумляющем шепоте - выглянет еще солнышко!...
И раскроются ароматные зонтики цветов надежды, и посыплются камни планов, зашумят вулканы стремлений... закружатся белоснежные крохи тишины и фантазии, тихонько приблизятся шажки дождика оглядки,... убаюкает на воздушной качельке высокая-высокая голубизна радости: все это, со всех поворотов и отражений - полезно, живительно, хорошо (это счастье!)...
Какое же оно чудное, крошечное, но трепетно стучащее хрупким сердечком и шаловливо выглядывающее, из темных узоров, словно сыплющей лунными бликами, листвы, глазками кого-то... просто... Галаго...


Высь... Подмигивание

... Все же близка; как бы не наворачивались заволакивающие путь туманы и не отворачивались тучи, загораживающий взгляд.
И что-то, незаметное, сильное и ласковое, согревает терпеливым взглядом, словно говоря: "Неправда, что наступят холодные ветра, ведь... Я всегда буду с вами...".
А некое, искристое, белоснежно приятное, таинственно и робко улыбается - ни серости, ни скуки нет, только радуга сменяющих друг друга впечатлений, поступков, мыслей, мечтаний.
Но и нечто крохотное, то бледное-бледное, то ослепительно-ярко мерцающее, щекочет исподтишка прохладными, будто алмазными, капельками и белыми, искристыми кружевами: нет невозможно-невиданного и пугающе-чужого, лишь одна, родная и давно знакомая, светлая...
Она тиха и загадочна, все же близка... высь...

Танец… теней… Любовь...

… Все завораживает, сверкает сиянием (каким же близким, знакомым, как звездочка, что греет и толкает открывать занавес неизвестности).
А за ним… прохладное зеркало воды, ровная гладь которого то и дело тревожится ослепительными бликами – ярко-синими, чуть алыми, серебристыми и золотистыми… странно, что то не падали в причудливой темноте капли, не шлепали по воде чьи-то шаги: то был танец…
Двух теней, мистически изящными шажками скользящих по ней, грациозно подскакивающих, кружащихся, будто плавая и… все же, несомненно, танцуя по глади зеркала прохладной и темной глубины!
И как дивно – одна из них была, ну, что можно сказать, «классической» - безобидной и… пугающей, печально-отвергнутой, черной, неуклюжей, крепкой, высокой и угловатой, даже какой-то сероватой, в незаживающих царапинках, оставленными неведомыми творениями; а вторая…
Наверное, если увидеть ее, то осторожно можно признаться себе, почему так робко-трепетно и благовейно-стремительно обнимает ее (будто благодаря за неповторимо-дивную улыбку и взгляд, что прогнали сонм всего тяжелого и горестного) в танце первая тень, та, темная и неряшливо-жутковатая - ее подружка была соткана из луны, мягкой и светлой, мечтательной и задумчивой, невыразимо красивой и тонкой, кротко и щедро осыпающей гладь воды жемчужно-алмазными искорками и нежными листиками…
Танец не утомлял теней, они аккуратно почти не прислушивались в нем к легонькому всплеску воды (от его увлекающе-феериных движений), к мерцанию непоседливых любопытством будто зрителей – оглушающе шепчущей что-то маске тумана, ворчащих мутных бородатых и седых облаков и хихикающе сплетничающих франтов-светлячков…
Они слушали, с замиранием своих крохотных сердечек, и боялись поймать предупредительно-снисходительные стрелки Времени, верить лишь непроизвольному безмолвному признанию друг другу: они такие разные, маленькие и незаметные в шуме быстротечного и невнимательного молниеносного грома; а… все не хотели, не могли уже себе представить миг, в котором они без друг друга, вне своего, неясного, изумительного танца…
Он все тихонько гладил и ласково нашептывал неведомую сказку воздушных цветочков сумерек зеркалу воды, укрывая таинственным занавесом ночи двух теней, крохотных, таких разных, но…
Словно бесконечно и тепло убаюкиваемых, загадкой, что сохранили друг для друга и пронесли, через весь вихрь порою, колющей больно закат, радуги, в…
Ровной глади воды, очаровательных бликах своего танца…

В паутине мига… Ниндзя

…Мелькают словно решетки из огней ночного города; сквозь них видно кружащийся рой, неведомых почти никому, синих листьев – это вспоминания…
Ты же помнишь капли холодных крыльев снежинок, которые жадно заковывали теплый закат?
Теперь они остановились на миг и вспыхивают огоньком раскаленной звезды, что никогда еще не была столь волшебной – она вернула тебе, глубоко затаившиеся слова, осторожно приподнимающие занавес из незаконченных набросков твоего движения.
Как странно тебе отзываются они гулом часов, стрелки которых оставляют, почему-то знакомые, отрывистые полоски в зеркале.
Оно снова отражает солнце, так почему же ты с тоской глядишь в, закованные паутинным туманном, тени ступеней замка, парапеты его прозрачной двери в ночной высоте, давно забывшие твои, мучительно-покорные простому эху, шаги?
Постой, ты же видел эти осторожные глаза, почему же торопишься приказать им покинуть тебя?
Что за светящийся лукавый кролик уносит маленький, тревожно стучащий хрусталь, смеющийся масками разукрашенных, танцующих в темных лучах луны, кукол?
Оглянись: ты ведь знаешь эти знакомые глаза, склонившиеся над необычным ребенком, в полупрозрачных рукавах которого не видно рук? Зачем же окрашивать его дрожащий от одиночества плащ потоком железного дождя?
Твои несмелые шаги, как необычно они звучат в тишине под скрежет ветра, красивого, неуловимого ветра, солнечные искры которого небрежно и нечаянно задеты тем же ручьем, что манит тебя переливами мечты; улетающей переливами всех, так знакомых тебе, контуров…
Ты не хочешь глядеть в загадочную, светло-воздушную кисею маленьких ворот, сверкающих в рое отблесков нежно-розовыми облачками листьев и будто золотистой тропы; слишком ярко светит их окошко среди привычной мутной радуги ночи; но тебе твердо сказано: «Оживи!»…
Очень хотелось бы закрыть лицо руками и не слышать этого слова, но… перестуком золотых листьев стучаться внутри тебя слова: «Папа… Руки… Мне приказано ожить, я должен ожить!...». из углов темных теней исподтишка нечто глухо шипит, что ты «маньяк… демон».
Но сетка из городов вдруг уплывает в диске тумана вдаль; уступая место тишине…
Как непонятно, на самом деле, явилась к тебе она – рядом низких ступеней в темном лабиринте железных капель, свете призрачной решетки в темно-сером, застывшем море, с сверкающими маленькими перышками бликов, мягко обволакивающих тебя дуновением маленькой, притаившейся и благовейно укрепляющей приятной дремой, сказки…
Не бойся ее, ведь ты не «был», а просто перенесся с помощью собственных осколков в маленький мирок тепла и фонтанов солнечных зайчиков; которому некогда охранять.
Тихонько нужно встать возле ворот в него и отпустить железный ручеек, он тоже хочет полетать крохотным розово-фиолетовым светляком; погладь его, он уже ничто не перечеркнет живого гула ветра; бережно уносящего синие листики…
Ты смотришь им вслед и тихонько вступаешь на зеркально-шелковые ступеньки маленького мирка, следуя за тенью шагов, невиданного кролика, оглядываясь на удаляющийся рой жутковатых кукол и озираясь зовущим взглядом на, так стремительно-щемяще непонятого незнакомца в плаще, улыбнувшегося и обнявшего необычного ребенка, покоящегося у него на коленях.
Что это за тоненькая бабочка мягко коснулась твоей, застывшей в темно-туманных ожиданиях, щеке? Может, это прикосновение той, так знакомой тебе, улыбки?
Она осторожно рассыпается в звездных цветах, открывающих решетки и мягко зачеркивающие, выстеленные, стеклянной травой, слова; когда-то выведенные тобою… и тебе уже не страшно, тебе легко, тепло; словно… с трепетом ощущается что-то светлое, той, высокой, таинственной, светло-воздушной кисеи…
Ты с аккуратным интересом дотрагиваешься до жемчужных ягодок, свешивающихся с светло-бежевых, полупризрачных, ворот; тихо идешь вперед, к ней, сквозь паутину, твоего, дивно-неповторимого, доносящегося переливами лунных листочков, мига…


Зимний вечер… Подмигивание

…До чего же он хорош!
Холодные сумерки мягким хороводом теней ложатся на землю, небо.
Особенно чудны облака – они плывут, словно феи в легких платьицах, навевая всем сладких мечтаний и тихого сна, напевая волшебные отголоски эха где-то вдали леса и замка, сотканного из воздушной бело-серебряной паутинки.
Какие облака бывают разными: грязными и угрюмыми, словно шелест крыльев грифона; нежно-белыми и теплыми, как глаза единорога… Грузные тяжелые тучи и легкие приятные облачка. А когда на них падает солнце, они покрываются ослепительным блеском.
Все это словно убаюкивается в мягких руках заката: перышки алого солнышка стремительно и осторожно улетают за небосклон, все раскрашивая в мерцающую, бледно и робко, радугу. Когда светлая-светлая дымка ярких искр солнца касается беспечно резвящихся фей-облаков, то их пышные платья пронизываются золотыми бусинками, рассыпающимися с ветром повсюду.
Вечер тихонько на цыпочках выходит из мохнатых ворот леса, вслушиваясь в приближающиеся шаги и тоненькое чирикание призрачных светлячков с лунными звездочками крылышек… И словно на прощание, ласковые крылья солнышка дарят облакам нежно-розовый цвет…
Все темнее и свежее становится вуаль ветра, укутывающая небо и землю…
Неведомым дождем рассыпаются звездочки, расцветает тоненькая сияющая лилия луны в бездонном прохладном озере синевы, жуликоватым шорохом, цокотом чьих-то невидимых копыт и гулом колоколов прилетают полупрозрачные белые-белые листики тумана; игривыми лепестками кружатся жемчужные кристаллы снежинок…
До чего же хорош зимний вечер!...




Голубь...
Закатив глазки

.. Отголосками воркования таинственно... и шаловливо как будто кладет невидимые ласково-заботливые ручки на глаза - и сразу не прислушаешься к живительной, втайне желанной тишине, среди ее шепота листьев, гула шагов, а пробуешь присмотреться к ним: ускользают в тумане и важном бутоне луны...
Совсем не стоит бояться и прятаться от этой странной картины (тихонько-тихонько ведь в ней проблескивает звездочка вести); просто аккуратно можно приподняться на цыпочках, заглянуть за причудливые силуэты деревьев и увидеть: вот уж идет издали богач в роскошной мантии, с недовольной миной. Он презрительно-равнодушно проходил мимо нищего малыша, жадно-стремительно отбирал у труженицы-старушки первые или последние крохотные зернышки урожая; лишь и думал о том, как бы спрятать сокровища в ларцы и днями-ночами любоваться на это добро.
Вот нервно срубает восхитительно-искристо легенькую паутинку кривым, ржаво-алым мечом жулик, трусливо-льстиво беспрестанно оглядываясь по сторонам; он все время с наслаждением обижал маленьких волчат, отчаянно-жалостно боящихся его больше огня, да черно-весело и неотступно напрашивался в общение и забавы доверчиво-мягких девушек-дам, с удовольствием после встреч с ними безжалостно-темно сплетничая и наговаривая на них.
Неподалеку от него, неторопливо-смешно-чинно, не смотря на мерцающую живую сказку ночи, следы шагов и эха голосов веков-народов, пеструю ленточку из людей, спешащих к нему; прохаживается незнакомец, известный во всех землях своим талантом-призрачностью, мечтающий и снами о том, чтобы затмить всю неповторимо-ценную радугу лучиков солнца ручейка жизни и... со скучающе-торопливым комфортом подхватывающий миг ветра одного мгновения...
Так что же за весть отражается в блеске дождя и мягоньких перышках облачков, закатом и снежинками? Присмотритесь внимательнее: вот промелькнуло незаметное прикосновение, тепло-спасительно белого, всегда ждущего добротой и терпением, света воздушным сердечком голубя поучающе оставило на руках жулика, словно раскаленно-алый, след боли и украденного, саднящий будто порезом его меча (и он поспешно выпустил его из рук, побежал к ленточке людей, к эхо голубя, с мольбами о прощении).
А богач, у которого, снисходительно-целительными потоками ветерка от взмахов крыльев света-голубя, запачкалась мантия, сменилась вдруг на серо-скромные одежды, еще больше надулась горделивая мина, и он с обозленно-лжепострадавшим тоном отвернулся от голубя и людей, спеша только и делать, что скорбеть об утраченных сокровищах.
И незнакомец, о котором пронзительно-медленно скоро забыли, просто... остановился и оглянулся - как ему продолжить идти дальше: назад в приятный, оттенком шипящей змеи, мрак; повернуть мысли в узкие, открывающие лучик надежды радости, лабиринты зарослей мгновений; или попробовать посмотреть вперед, в бурлящие водопады осколков забот и препятствий, которые... восстанавливают в бесконечно цветущие ручейки капельки чего-то кристально-белоснежно-алого, словно лепестка, трепетного и зовущего, обернувшееся к нему из глазок голубя... Что за диво, чудное сияние испускают его тихие-тихие, но озаряющие переливы голоса!
Его крылышки осторожно шепчут в тишине синевы, а глазки всегда внимательно смотрят на любой оттенок ленточки людей, на нас, навек дивно и заботливо, ласково-преданно....

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 28 марта 2012 — 23:58
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Чары луны... Любовь...


... Загадочно и тихо проносятся мерцающей дымкой над небольшим зданием, наподобие нелепого, бледно-мутной синевы, замка, со статуями забавных белых фигурок: одна держала бодрый, от всего на свете, фонарь, другая табличку с письменами, что никто не мог прочитать да и запрещалось отгадывать их толкование.
По крайней мере, так думал Фантагро - хозяин здания, которое издревле отталкивало посетителей слухами об обитающих там ведьмах и монстрах; сам же он... был просто неудачливым актером, что в очередной раз потерпел провал и теперь решил подзаработать на доверчивости, страхе и любопытстве людей.
Он и придумал устрашающе начертать письмена, а сам, со своими товарищами разыгрывать причудливые спектакли, конец их - освобождение от "злых чар" "колдунов" и "спасение" от "монстров"; естественно за материальное (тайное или явное) вознаграждение.
Но раз... постучался в двери здания (что лишь глухо отозвались чуть ли не фантасмагорическим эхо) высокий и тощий юноша с неестественными морщинами и ранами на руках. Было тихо.
Тогда юноша вошел, медленно и осторожно отодвигая необыкновенно сильными руками расставленные там и сям манекены мумий и скелетов (очевидно, должных напугать).
- Не уйдешь!!! - вдруг вскрикнула ему, выскочив из темноты, всклоченная ведьма с озлобленной гримасой и забормотала что-то, вроде заклинания, размахивая метлой, - Метла, метла! Чтоб вьюга замела... Его...
- Простите, я Вам совет дам! - вдруг тихо и любезно перебил юноша, вовсе не испугавшись, - Вы метлу быстро и в правую сторону отводите, а надо бы медленнее и в левую - это заклинание так лучше подействует!...
Ведьма на секунду шокировано замерла, а потом... ни слова ни говоря, с воплем кинулась в глубины здания. А юноша отправился дальше.
Дошел он до распахнутого сундука, так и ослепляющих рубинами, сапфирами и золотом. Из любопытства только нагнулся присмотреться, как... ему в руку впился огромный волк с черной шерстью, почему-то не взъерошенной устрашающе.
- Ну-ну... - улыбнулся юноша и одним махом руки мягко стряхнул странного волка, - Какой же оборотень так хило кусает?... Видать, ты не оборотень...
Тот, к кому была обращена речь, изумленно открыл рот и секунду спустя быстро-быстро убежал. Юноша пошел дальше; не обращая внимания на жуткое громыхание и топот по всему зданию, особенно отчетливо раздававшийся за темной-темной мистической фигурой.
Она глухо вскрикнула:
- Не иди дальше, если тебе жизнь дорога!!!... Я еще безобидный по сравнению с тем...
- Что тут смешит вместо того, чтобы пугать (как я правильно понимаю?)... Не дело это конечно, но я просто...
- Все, нет моих сил!!!... - вдруг голос фигуры стал моложавым, звонким и... из-за нее выскочил Фантагро, гневно сверкая гордыми глазами и старомодным плащом. - Даже если ты и мой бывший конкурент - подыграл бы, ведь заплачу и твою долю!...
- Я лишь заметил, что ведьма неправильно заклинание творит, а оборотень с фигурой - ненатуральные какие-то!... Если Вы - главный, научите их, как нужно... Могу помочь...
- Ты?! - чуть срывался на ор Фантагро. - Да кто ты вообще такой, чтобы меня учить?!... Нет таланта так "неправильно" пугать - проваливай!!!...
- Просто я - настоящий - скромно ответил загадочный собеседник, что... жил сквозь века и поколения, имел руки и глаза жуткие, но...
Что-то такое, чего Фантагро не когда не понять (и словно отголосок этого отражался в заветных письменах): юноша исподтишка делился с товарищами маленькими поделками, охотно помогал убежать посетителям здания, как бы "монстры"-"ведьмы" не уставали, уводил подальше от заманчивых мягких кресел, в которые Фантагро вонзил крошечные гвоздики с мерзко-бодрящим веществом; и за такое был обречен на бешенство и ярость со стороны грозного и капризного хозяина...

Дни шли за днями, здание все покоилось под мощным слоем боязливых слухов и небылиц, а все же, однажды бойкая девушка Саша, с хрупкими, но цепкими голубыми глазами, маленькая, но невыразимо-милая и находчивая, которой очень хотелось разгадать тайну письмен, чистосердечно направилась туда. Как всегда, было тихо.
Она аккуратно и с интересом обходила расставленные там и сям манекены мумий и скелетов (очевидно, должных напугать).
- Не уйдешь!!! - вдруг вскрикнула ей, выскочив из темноты, ведьма с вялой, скорее невинно-надеющейся гримасой и забормотала что-то, вроде заклинания, размахивая метлой, - Метла, метла! Чтоб вьюга замела... Ее...
- Боюсь, Вас это разочарует, но... - стеснительно откашлялась Саша -.. это бесполезно: метлою можно только приводить в порядок что нибудь, а не людей превращать...
Вместо того, чтобы разъяриться, ведьма вздохнула и, оглянувшись по сторонам, не замедлила старательно допрыгнуть до веревки и жердочек во тьме, усевшись разочарованно-важно на метле - скрылась. Девушка, притихло-сосредоточенно поглядев ей вслед некоторое время, устремилась дальше.
Дошла она до распахнутого сундука, так и ослепляющих рубинами, сапфирами и золотом. Саша рассудительно поискала палку, правильно осознав, что тут место из не ярко-ясных, легонько дотронулась до сокровищ, как... палка ударилась обо что-то твердое и кто-то, жалобно охнув, затрусил во тьму (то "огромный волк с черной шерстью" традиционно хотел смачно тяпнуть незваного гостя).
- Чудеса и только! - прошептала Саша и пошла дальше.
Ее с каждым днем все больше тянуло приукрасить светлыми бусинками, перышками и цветочками каждую комнату, каждый лестничный пролет этого здания; рассматривать блюда с сладкими-сладкими кремами и незаметно скармливать их подлетающим филинам и воронам (для них сладкое было безвредно, а у людей, как Саша догадывалась, оно могло отнять силу и память); отдавать часть украденных "ведьмами" и "монстрами" ценностей хозяевам и бедным.
Даже чуть завораживало и усыпляло жуткое громыхание и топот по всему зданию, особенно отчетливо раздававшийся за темной-темной мистической фигурой. Она глухо вскрикнула:
- Не иди дальше, если тебе жизнь дорога!!!... Я еще безобидный по сравнению с тем...
- Что неестественными у вас способы развлечься, должна признаться, удивили Вы... - горячо отозвалась девушка, - Метлами у вас не убирают, а глупо машут, собаки непонятные, и фигуры с письменами пыльные висят для украшения... Неправильно это как-то...
- Да что ж это такое?!! - вскипел выскочивший, отдувающийся от напряжения, Фантагро, - могу ли я хоть сейчас элементарно получить чей-то (хотя бы и твой) испуг, чтобы насытить и оправдать все это "неправильное"?!...
- Это ничуть не страшно, а... очень увлекательно! - радушно призналась девушка, с энтузиазмом заглядывающая в саркофаги и трогающая чучела.

Фантагро заиграл недоброй усмешкой, неконтролируемо пригревая в сердце давящих золотых змей и изрек:
- Раз увлекает... Стань же статуей в моем мирке ужасов!... Эй, слуги!...
На его зов высыпала кучка одетых в, наспех смастеренные, костюмы вампиров, призраков, пугало, водяных (Сашу это не смутило, а ввергло лишь в большее любопытство).
- Схватите ее, чтоб не убежала, а я обрушу уж все свое колдовство - поделом будет этой куколке смеленькой!!!... - бросил он злорадно, неумело возясь с волшебным кинжалом.
- Ну что же Вы просто не можете в статую превратить? - переминаясь с ноги на ногу, выступил из, быстро расступившейся толпы, высокий и тощий, но невиданно сильный юноша. - Дайте я вам помогу!...
С этим мистическим рвением он приблизился к Саше, внезапно испугано ойкнувшей и, мягко чуть-чуть обняв ее за талию, сжав ее, рывком поднял высоко над головой Фатагро и возбуждено гудящей толпой.
- Притворись статуей! - вполголоса посоветовал он Саше, побелевшей и впечатлившейся удививленно всему происходящему. - Он не потерпит еще одной своей неудачи, я не хочу, чтобы ты за это пострадала...
Девушка понимающе едва заметно моргнула и последовала совету, мысленно судорожно припоминая от чего все это.
Хозяин, раздраженно расталкивая товарищей и задевая их полами плаща, упрямо встал на пути к, торопливо отчего-то пробирающемуся через перепуганную толпу к выходу, юноше.
- Ну уж, постой!... Чего это ты затеял?... Я сам хочу расправиться с этой хорошенькой нахалкой!... Отпусти ее ко мне, немедленно!...
- Я... я же для Вашего блага, мой могучий хозяин! - дрожаще, отчаянно сопротивлялся тот, отходя от Фантагро и бережно держа Сашу, затаившую дыхание (сейчас прозвучит загадка, ради которой она окунулась в это, поглощающее забавно-трогательно умилительным мраком, здание с... такими незабываемо-меткими приключениями).
- Чтобы вы обрели свою молодость, что была бы с вами всегда! - продолжал тот, кто ее самоотверженно держал в дальней выси от низенького, щуплого Фантагро, - Сейчас я отнесу ее в свой замок, там разорву и принесу вам ее сердечко - и вы сможете исполнить древнее заклинание, что написано на табличке и что подарит бесконечное счастье...
Наслушавшись столь заманчивых слов, его собеседник, безумно уставился глазами и проронив: "Если это правда (а ты ведь настоящий, потому не можешь врать), то..." и, схватив юношу за коротенького края пиджака, истошно затараторил:
- Тогда быстро-быстро!... Хочу, чтобы, наконец, исполнилось пророчество (тогда у меня будет все)!!!... Давай, я жду ее прелестное, но бесстыжее сердечко!... Слуги, освободите ему дорогу (мне не терпится навек стать молодым)!!!
Услышав четко это, товарищи, трясясь и сдавленно охая, пропустили юношу; а он...
Отойдя быстро от здания и придя в другое - скромное, но тихое и приветливое (свой замок), поставил смешно замершую оторопело Сашу на каменные теплые плиты.
- Ты... уж прости, что пришлось тебе сделать немножко больно и наговорить всяких глупостей ужасных про то, что "разорву"... Я никогда не сделаю тебе плохого, поверь (ведь давно за тобой наблюдал и... Как мне нравится все в тебе... светлого, живого, бесценного лучика сказки!... Иди домой (благодарю тебя за все...).
После этого он смущенно исподтишка положил в карман платья Саши восхитительную, белую крохотную розочку и открыл дверь.
- Подождите! - конфузно проглотив ее любезный скрип, встрепенулась девушка. - Так Вы не ошибались (Вы ведь настоящий) и... письмена на двери означают вечную молодость в дар за жестокость и глупость?
- Нет - просто ответил юноша с кроткой усмешкой. - Они лишь означают: "Старость придет неуклюже и негаданно и немилосердно только к тем, кто верит, что ужас и фальшь, обман - не глупость, а вечно насыщающее благо!..." Но... чтобы это понять - нужно не миг спешки и маски, а радушная тишина... Прощай, благодарю тебя за все...
И пошла Саша домой, долго еще провожая глазами этот причудливый замок, его хозяина и... загадочно и тихо проносящиеся мерцающей дымкой, над небольшим зданием, наподобие нелепого бледно-мутной синевы замка, чары луны...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 30 марта 2012 — 22:17
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Гладь Белой... Реки... Смущение

...Охватила меня, внезапно, не давая и мига понять, что произошло.
Неповторимо Что-то вдруг ощутилось; вначале даже не осознал, что: перед глазами были только ряд благовейных моментов или...
Нет, нега их быстро обернулась состоянием угнетенного скитания; может, по запутанным лабиринтам... лестниц, там мелькали то клубы дыма, то занавесы, поблескивающие золотом, а таящие жуткую темноту, далекий, так щемяще понятный голос Маленького Друга - скорее, эхо всего этого лишь мягко касалось, манило, будто в причудливую, незримую лодку, и я спешу сесть в нее, чувствуя ее теплые и уютные недра.
Но... вопрошаю воздух руками: лодки нет, все, как было, безразлично пропустив Что-то; что заиграло белоснежными волнами, приятной прохладой, живительных, как успокаивающе это мне чувствовать, словно орел подарил крылья и я лечу!...
Над густыми лесами с мистическими духами, что тайком из их листвы, из глубины наших имен шепчут путь дня и ночи; над горами, которые стеснительно молчат, и рассказывают подвиги снежных, неушедших отголосков наших сердец; над песнями дождя, что порою серыми и холодными каплями, но... просит лишь ждать и не отворачиваться: скоро он подарит нам радужные стрелы...
Вдруг они пронзают меня, и даже как-то грустно доносится... нежданная колыбель тишины: я не лечу, жгуче больно это вновь поворачивать к вихрю пыли в моем мгновении, когда уж близко был небесный, Вечно-Добрый Огонь - мои руки касаются твердых шагов ступеней...
Все будто уходило по ним: моя сила и безмятежность счастливо-неушибленного тела, моя надежда приблизиться к грезе детства - догнать в полете Неуловимого Орла; степенные тени вождя, родителей и товарищей, что наверняка посчитали глупцом и трусом; звездочки глаз одной,... словно искристо-розовой феи-птички, которая может все еще надеется, что я...
Проплыву, будто по Глади Белой Реки, принесу ей почти невидимо-бесценную лужицу ее, не жалея для этого своего пота: как ведь нелегко оказалось мне просто увидеть Белую Реку издали, бросить на ее Гладь взгляд, очевидно, оттолкнувший меня и...
Я вижу - мои прозрачные, разочарованной усталостью, следы труда оттенились алой ленточкой: живу, все еще могу осознать руки, пускай и задетые шрамами; глаза, с благодарностью встречающие рассвет; тонко пронизывающий сжатые, крохотные и грязноватые кусочки хлеба, глиняной куколки и Пера Орла...
А кто-то, с наивной дрожью восхищенного страха, говорил мне, что Гладь Белой Реки приносит какой-то огромный жадно-темно острый топор, наспех-оглушающе сплетенные платья, Лишь Туман - как это все дует свирепым, неприветливым ветром!
Он... прошел, меня радостно подхватывает близкий голос Маленького Друга, несмышлено притрагивающегося трогательно-ярким носиком к бережно поднятым осколкам Пера Орла, кусочкам куколки и хлеба; еще пугающегося бойкого цокота словно, таких разных и таких похожих, Коней Времени!
Тихонько и ласково улыбаюсь ему: он еще поймет, что не стоит их пугаться, ведь их сильные копыта приближают мгновение нового и старого, маленького и большого... Волшебства Алой Птицы: рядом и занавес бедный, да неоценимо-родной; дым и топот, крики и песни устрашающих, а преданно-загадочных людей - моя земля...
Как же она прекрасна, словно... искристо-розовая фея-птичка, которая изумленно садится рядом, аккуратно-робко теребя в руках глиняную куколки, упоительно-согревающе, делится со мною кусочком хлеба, и, удивленно рассматривая, очищая пальчиком, найденное нежданно мною крошечное, вдруг засверкавшее, Перо Орла; осторожно затаив дыхание, расспрашивает меня о том, какая она - Гладь Белой Реки...
Отвечу ей, не тая ничего, озорно-тихонько, ощущая усыпляюще-темные звездочки ее глазок... - Белая Река послушна и близка; словно целительный ручеек, осветляет и украшает, казалось, потускневшие от судорожно-мрачного, уходящего шепота снов, кусочек хлеба, Перо Орла и кусочек куколки; заботливо погладила меня и тем напомнила - я буду жить; хотя и... ее Гладь охватила меня, внезапно, не давая и мига понять, что произошло...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 3 апреля 2012 — 22:16
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Он... смотрит... Смущение

... Просто вдаль, причудливо украшенную мелькающими зонтиками и шагами (был прохладный, почти невидимый дождик); вперед, куда устремлялись маленькие алые лепестки теней - занимался закат; ввысь, туда, где играли... искристые словно листочки тумана, так вдохневленно оттененные, только-только, будто по-детски робко и заспанно, поднимающейся, луной...
Она сказочно пронзительными и теплыми лучиками заливает улицу, привычно дремлющую под шелест скомканных и исписанных бумаг, отрывков вырванных листов; он с интересом опустил на них глаза, мысленно восторгаясь и целительно впитывая их: все в них словно шептало об, белоснежных глубиной, размышлениях; об, радужных переливами, нотках мечтаний; об чьих-то, грустных, черными поникшими перышками, ошибках и разочарованиях; надеждах и как будто снах...
Вдруг, тихонько приподнялся из уголков улиц, полумрака тишины какой-то непередаваемо прекрасный миг и кротко улыбнулся ему, впервые и словно давно-знакомо; даже шуршания листов и бумаг напоминали улыбку той мимолетности...
Ее легкое дыхание крохотным, трепетным огоньком, приятно кольнуло его замерзшие пальцы и насквозь охлажденный худой костюм, и глаза его со стеснительным любопытством присмотрелись к этому... старомодному пиджаку и запыленным брюкам; виновато-заплатанным туфлям и поломанной трости-кисло-закрытому скучающе зонтику; маленькому цилиндру, давно покинувшему должное место обитания и запутавшемуся в кованных узорах скамейки - он даже удивился, что в первый раз, вдруг радуется этому и ее угрюмому, натянутому гостеприимству; ведь... то сказочно-неповторимое мгновение...
Осторожно укутывало его приятными облачками синевы, будто открыв,... закрывая перед ним ветер, колющий редкими и мелкими снежинками; его же убаюкивало солнышко, крошечное, что приятно трепещет за пазухой его пиджака; вернее, то было... крошечные глазки большой и незримой радости, чья усыпляющая песенка заглушала для него методичный, упрямый гул часов...
Они... совсем умолкают, уступая завистливо место светло-розовым лестницам, мостам, башням, что дивными паутинками щекочут его, неожиданно превращая то в ветерок, что вольно летает высоко-высоко, ищет повсюду и, наконец, шаловливо срывает жемчужный цветочек звездочки; то в могучего волшебника - водопад, что весело танцует, плещет и выращивает аккуратно самые невиданные цветы как будто вечной весны; то в иней, что украдкой выкладывает феерию грез мозаикой, вырезает на окнах чудную историю, в которой все светло и счастливо идет...
В благовейную умиротворенность: им все забывались оскалы, дубинки и погони, окрики полицейских; гонения и пинки, противно-безразличный гул издевок прохожих; гул ветра и шелест бумаг да дождя... потому, что он лишь сейчас открыл глаза, торопливо прикрыв их (боясь, что все исчезнет с ало-золотистой ленточкой рассвета), восхищенно упоительно нежданно открыв для себя голубые лепесточки чуть занимающегося дня...
Его пестрый маскарад больше не раздражал, не вводил в отчаяние, не злил; ни прохожими, ни полицейскими, ни уханьем ветра и перешептыванием бумаг да дождя; он почти уже знал и ощущает, как странно и долгожданно это - все улицы на свете, все капельки дождя и мелодии листов в мире превратились в... один, совсем маленький цветок, что он подарил единственным, светлым глазам, проехавшей мимо однажды, девушки (такой богатой, далекой от него и... простой, близкой ему); что навсегда отразились где-то глубоко за его пазухой...
Что-то она хранит, преданно и смело не давая немеркнущих ключей к этому; наверное, понимающе улыбается той улыбкой мига, что... сейчас живительно не устанет греть его; и...
Он смотрит... просто вдаль, причудливо украшенную мелькающими зонтиками и шагами; вперед, куда устремлялись маленькие алые лепестки теней - занимался закат; ввысь, туда, где его ласкали, как никогда загадочно и тепло... лепестки того цветка, что хранят неповторимые, светлые глаза, проехавшей мимо однажды, девушки; что мерцают словно лучиками луны...




...А... я... вижу... Подмигивание


...Алмазы...
...Ах, они на синем небе переливаются так таинственно, что, кажется, уже выводят шепот ночи...
...Бликами, едва мерцающими невиданными сказками; как же они чудесны, я тихонько сижу на старенькой скамейке, а чувствую робкие глазки летучей мышки...
Высоко-высоко она заглядывает в окошка тумана, откуда льются напевы чудес ночи; в лабиринты летящих листиков моего сада, их легонький топот по ступенькам моего дома; в занавес дождика, что скрывает в себе таинственные искристые бабочки...
Голубые их глазки отражают малышку-звездочку, что, серенькая и маленькая, росла в холодной глубине, слушая со вздохом лишь тишину, и все же верила в то, что у нее будут друзья - вот и наградила ее фея, переливающимся радугой, платьицем и верными друзьями-тучками...

До восхитительно-гладких пузырьков жемчужинок доходят нотки их веселых шуток и сплетней про старух-теней, что из упрямства, слепо ругали щебет птичек, шаги капелек, солнышко и за это всегда подгоняются ветерком, снежинками и ниточками паутины и сумерек...
Есть, я вам скажу по секрету, в их темненьких ручках трогательная рассеянность: они все мечтают о сапфировых крылышках раздумий; рубиновых бусинках грез; изумрудных перышках...
Живых словно куколках мистерии, напоминающих о том, что нельзя копить все, не делясь ни с кем, как старый филин-великан, что копил золотистых мышей фантасмагорий, вначале светлых и мягких, а потом затвердевших и ставших страшновато-мрачными, но...
Звездочка все счастливо-радостно блестит, сумерки убаюкивают загадками, а филин все смотрит на нас каменными глупо-пустыми глазами; значит...
И кроха-летучая мышь вовсе не случайно заглядывает в кустики, травинки, веточки, цветочки, плавно парящие в вышине...
Как же изумительно смотреть в ее трепетную, неповторимую теплую улыбочку, чтобы забыть все невзгоды, скуку и страхи, потому, что она говорит: все будет хорошо, пока...
Лунные белоснежным серебром лучики мягко будут опускаться на калитку моего дома, все будет блестеть свежими красками, как давно забытые картины моего дома...

Мир в нем и за ним, подобно ему, тихонько и почтительно раскрывает двери препятствий, прячет колющие шпаги опасений и аккуратно снимает маски миражей...
Наверняка и вы посмотрите на дождь, что их любезно укутывает, осторожно стучащий в ваши окошка; на лепестки искорок заката, усыпляющий невидимок-мыслей, спрятавшихся усталой украдкой под одеялом; на осколки рассвета, уносящих...
Облака наших мгновений; дней и ночей; даже конец в них переплетается с началом; и явь причудливо будто обнимает...
Путь дремы - самой яркой, волшебной, необыкновенной; он не только завораживает магией феерий; но и дает силы, вдохновение и бодрость; легонько открывает новый день и ночь, что...
Рекой течет из далеких эпох, давних ленточек событий, легеньких алмазов чувств...
Солнышко их греет всегда, оно успокоит и поддержит, исправит все черные мазки и раскрасит их в радужные песни; только надо не бояться, не стесняться; протянуть руку и взглянуть...
Туда, куда ведет переливающийся незримый птенчик шепота ночи... вспышками дива, едва мерцающими невиданными сказками...
Укрывают они и меня, как это хорошо, ведь не устаю гладить их черно-белые глазки, мягко ложащиеся на один белый листок, что придут и к вам отголосками...
Фантазии ночи - этой робкой, рукодельницы-колдуньи, в руках которой все спориться и танцует под чудные мотивы...
Такие ярко-блестящие, благовейно разные, такие единственные; словно мелодичный шепот нечто ласкового, светлого; как восхитительно дышать, идти вперед и присматриваться к этому, тихонько...
...А... я... вижу...




Незнакомец... дождя... Любовь...


... Бродит неслышно по улицам, словно заглядывая в каждое окно; в них отражались сердитые и заспанные лица, казалось, похожие друг на друга.
Странно и... совсем не удивительно, что подобные лица спешили и проходя по улице, овеянной туманом и переплетениями сумерек; задевая его, буквально сливающиеся с подкрадывающейся тьмой, бескрайний плащ, скромный цилиндр, и безразлично обходили взглядом его глаза, едва видные из воротника плаща, словно сотканные из чего-то ровно мерцающего мутно-прозрачным светом, так дивно походящего на свет луны...
Он же все торопливо, неслышно бродил по улицам, точно навевая прохладный, усыпляющий ветер, загадочно шепчущий:

Пускай же ручей дыхания уймется
Того, кто чары твои ослепит,
Но тревога твоя не вернется,
И белых оков рой навек улетит!...

Он жадно вслушивался в эти слова, они подгоняли его все быстрее и стремительнее огибать лабиринты улиц, близился... один час, в который все спешило спрятаться, от надоевших жужжаний мыслей, в мягкие одеяла и подушки; не подозревая, что на них смотрит он, проходя от окна к окну.
Все то было столь одинаковым и разочаровывающим, что... он готов был признаться себе: стоит ли ронять капельки волшебства - их никто давно не ценит; стоит ли начищать свой плащ до магических, сверкающих, живо-чудной музыкой, переливов, никто это не замечает; стоит ли вообще торопиться бежать от одного, таинственного мига?
И он остановился: посмотреть на бескрайний, знакомый и все же такой, что невозможно познать до конца, дом, в котором медленно зажигались огоньки, что не раз настораживали и завораживали прохожих; обернуть взор на невиданные глубины, спрятанные под равнодушным, ко всему на свете, асфальтом, по которому щемяще напоминающие о чем-то предельно близком, беспечно-обреченно скитался, шелестя задумчиво, листок; встретить взглядом черту, сотканную из пестро-грязных луж и... светло-искрящегося, чуть накренившегося, в невиданном зеркале, облачка (оно так и дышало чистым золотом, отливающим ярко-алым, жгуче-оранжевым и даже едко-черным).
От этого он зажмурился на секунду и прислушался к, встревоженно-испугавшемуся, стуку сердца: что-то подсказывало, что это нежданное, невидимое... облачко, затаившееся за быстро исчезающими складками платьица маленькой куколки, грубо брошенной на холодное стекло, подожженной безжалостным хозяином, лишь из-за того, что запачкались ее волосики.
А он мысленно заставлял себя идти дальше, но не мог - его глаза с трепетом наблюдали, как лениво-счастливый монстрик пламени пожирает ее беззащитные, молчаливые кружева платьица.
Нечто внезапно встрепенулось в нем, и он поспешил поднять куколку, неконтролируемо-бережно вытереть ее волосики от грязи и, укрыв плащом, благовейно прижать к груди за его пазухой.
Ему было неповторимо тепло и легко, какой-то маленький лучик приятно-щекочуще робко гладил по его щеке, как будто тихонько радостно и мелозвучно смеясь, будто благодаря; мрачные темные тучи почти ночи стали вдруг отблескивать радужными перышками и, вместо жуткого рокота, доноситься до него щебетаньем беспечных крох-птичек; перестал ощущаться один миг, которого... с изумленным эхом усталости ждало его сознание; прохожие больше не утомляли, все открыло затерянно-утаенные двери.
За ними он словно увидел уходящий туман, раскрашивающий бескрайний дом в... сказку; рассеявшиеся мосты всякой фантасмагории улиц и пыли, шагов и шептаний; взлетевший листок, вдохновенно танцующий в убаюкивающей прохладе и словно как рисующий в ней алмазные, мистерически незатухающие улыбки, что будили цветы, питали зверюшек и умилительно обнимали каждую ветку, травинку и ягодку!
Это... внезапно с грустью ушло в слезу, упавшую на зеркало, ведь он вспомнил пророчество; с неким отчаянием слышал отдаленный гул Времени, упрямо выпустившего один миг; с тоской вновь ощущал, как притихло-зачарованно смотрел на скомкивающееся огнем складки платьица куколки.
И все потому, что он... ослепился ею: ее крошечными карими глазами, прелестно-тоненькими, словно как у ребенка, щечками, маленькими ручками в трещинах, оставленных неряшливым хозяином, нежными черными волосиками в склоченных кудряшках, ее восхитительным кремовым платьицем; впервые осознал свою нужность, некую, сильную и неясную негу, когда поднял ее и укутал плащом и спрятал за его пазухой; не мог теперь и представить, как придется расстаться ей с его феерично теплыми недрами...
Просто... они таяли, сворачивались огнем и подхватывались ветром в синеву выси; да он и не обращал внимания на это - за пазухой плаща приятно саднило от, как никогда ласковых и долгожданных, лепестков пламени, в которых запутались бесценные ниточки платьица куколки; взгляд затуманивался чем-то влажным и негаданным, что он отталкивал, пытался убежать от их больно-вспыхивающих воспоминаний, шепчущих предательски-мимолетно одурманившее сказание.
Но оно... нет, не заберет его в свою белоснежно-мятежную темницу, ведь не узнает, как, будто на прощание, целуют глаза щечки, ручки куколки маленькие снежинки; преданно и незаметно дарящие ей, уносясь в высоту ночной, прохладной синевы, чистый; словно дрожащий чем-то влажным и негаданным, лучик будто сотканный из чего-то ровно мерцающего, так дивно походящий на свет луны...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 6 апреля 2012 — 00:17
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Картина ночи... Ниндзя

...Ее темный внимательный, застывший взгляд словно оттеняется паутиной из лунных лучей...
Они мягонько скользят по крохотным щечкам бродяжки Джейкоба; порою раня их ночным пронзительным ветром, немилосердно покрывая капельками из тумана тусклые монетки...
Их блеск чем-то припоминал блеск дальних звездочек, мистически уносящих ответы на белоснежный вихрь "почему"...
"...Почему ночь все не кончается?... - думал бродяжка, только и успевая подхватывать полы заплатанной и запыленной безрукавки, - Почему я все не нашел золотой ручеек?... Почему вновь лестница в глубину зовет меня; туда, где веревка снова приблизит развернутый лед; где опять черная змея выпустит когти хамелеона; где никогда, наверное, не..."
"...Не видел таких красивых глаз, какие они теплые; словно... " - с почти детской робостью он схватился за голову со всклоченными, поддетыми будто осколками грязи, кудряшками, перед картиной, на которой изображена красивая девушка с ярко-черными, шелковистыми волосами; светло-серыми глазами, словно сотканными из чар заколдованного ножа; с ослепительной улыбкой, вырезанной невиданным магом из... лисиных зубов...
"... Как, они существуют, у... нее?!... Что это?! - встрепенулся Джейкоб, непроизвольно пятясь и, подскользнувшись, вскричал и захотел убежать; но не мог: серые глаза, совсем живые, сверкнули недобрым блеском, вместе с тем притягивающим; девушка помахала вдруг приветливо рукой из картины; приветливо еще шире улыбнулась своими жемчужинами зубов, готовых вонзиться в самое сердце...
...Оно стучало тревожно и как никогда быстро, хотя Джейкоб неконтролируемо подошел ближе к девушке из портрета.
"Хочешь услышать одну интересную сказку? - чуть не шепча, поманила она, - Дай только эти блестящие кругляшки!..."
"Я вовсе не маленький - стеснительно перебил бродяжка, с тоской чувствуя припухшие синяки, саднящие выбитые зубы и жгучие на морозе порезы и царапины бездомных котов, - Я знаю, что это деньги - простые и иногда поблескивающие грязью... Но если я отдам их, меня опять побьют старшие помощники в "благородном, извилистом искусстве" и; в увеселительное наказание, заставят выпить "горючие слезы радости призрака"; карабкаться по крышам за кошками - отобрать их бездыханные... игрушки!... Нет, я не хочу отдавать их!..."
Миражи страха все крепчали с каждым мигом (девушка из портрета, с натяжкой сдерживая ласковый тон, все говорила ему об "успехе", о "свободе от "старших помощников" ", про "готовность стать для него, кем угодно", только бы он отдал ей деньги; Джейкоб поспешно задернул дырявой выброшенной простыней портрет, словно как бросив, ударив по лицу девушки, косо ухмыляющейся и еще приятнее улыбающейся... лисьей усмешкой - что-то подсказывало ему, монетки не просто вынужденная пыль - это отчасти воздух, на поиски он тратит все силы, Время, всю душу...
Она будто ушла в пятки и щелкнула по затылку необычным звоном; бродяжка предпринял очередную попытку сдерживать крик и повернуть лицо и взглянуть на девушку, неприятно, неправильно красивую: ее серые все сверкали из, задернутого простыней, портрета, и, точно из воздуха, появлялись сияющие золотисно-светло-мутно рыжие, плоские шарики из меха, шепчущие словно ее голосом: "Отдай нам жалкие, ржавые деньги; мы скушаем их и станем большими; исполним все желания и "старших помощников", и твои!..."
"Да провалитесь вы, что меня и моих друзей без ничего оставить хотите!!" - в отчаянно-порывисто сердцах вскричал Джейкоб и побежал к знакомому подвалу, сжимая маленькие, настоящие монетки, где его ждало...
...Казалось, совсем привычное угрюмое ворчание кучки плечистых, сонливо-испитых мужчин в потертых пиджаках (тех самых трепетно почитаемых, вместе с тем, вызывающих невольный стон разочарований и усталости, "старших помощников"Подмигивание. Крошечный, приподнятый за шкирку, рост бродяжки подсказывал традиционный знак внимания и заботы: сейчас на него будут орать и бить, если не получат денег; но его это не смущало, ведь его маленькие ручки уж доставали...
...Золотисно-светло-мутно рыжие, плоские шарики из меха, вызвавшие у "старших помощников" милосердное опущение его на землю, восхищенно-поощрительное похлопывание по крохотному плечу и протягивание сигареты особо щедрыми и радушными; однако все это Джейкоба отнюдь не радовало.
"Честное слово, я приносил нормальные деньги, пусть мало, но нормальные!!... А это - нехорошие штуки, ведь они... Прошу, сожгите их!!!... - не своим голосом вырвалось у него.
Но стуки треснутых стаканов, бульканье "горючих слез радости призрака" и гучная басистая болтовня заглушала его, привычным кругом тика Времени все выставляла искать деньги на дождливо-морозную улицу...
Бродяжка с торопливой вдохновленностью лазил в замусоренные канавы; на сожженные крыши; поглядывая метко на спешащие часы на старой площади; очень хотелось почему-то ему забыть мерзко-пушистый, удущающе пахучий след шариков меха, настойчиво-издевательски оставленных девушкой из картины, почувствовать на ладошке настоящие монетки...
Они же... исчезали, сколько бы их Джейкоб не искал и не приносил; все оборачивалось жуткими рыжими шариками из меха!
Они словно вытаскивали все его силы, все разбитые надежды и мечты; терзали воспоминаниями о встрече с портретом, о девушке с лисьими зубами; будто... сердце его стремились пленить накатывающими фантасмагорически видениями куколки в цветасто-рыжей одежке, которая плачет и бессильно смотрит на забираемое у нее солнышко; иллюзиями спокойного, долгожданного успеха и мало-мальски авторитета (товарищи только все больше и больше забывали про все на свете, ради них бросались к ним , как-то слепо, одинаково-неразборчиво, радовались им - просто мистерически потемневшим рыжим шарикам)!...
...Он был проклят Джейкобом, стремительно однажды, изнемождено, но старательно выбежавшим на улицу к тому месту, где встретил картину с девушкой; она уже полностью выбралась из картины, представ в безвкусно накинутом красном платье с массивными рукавами с лисьей опушкой.
"Забери свои шарики! - непосредственно, почти по-детски встал на колени он, - Я ведь верю, ты хорошая, ты поймешь, что они не заменят денег, моих сил, интереса к жизни моих товарищей!... Зачем ты меня мучаешь ими?... Что ты хочешь?..."
"Вот она - беспризорщина неотесанная! - дико вскричала вдруг девушка, поднимаясь и улыбаясь той усмешкой, что не предвещает ничего хорошего, - Я то тебя пожалела, ты же мне симпатичен был; а что стоило отдать мне деньги, когда уж и последую модную вещь на тебя трачу?!..."
Джейкоб отпрянул и смело зажмурился, прошептав решительно: "Ты меня обманула, та, которую я чуть не имел детской глупости, назвать своей..."
"Молчи, бродяжишко!!!... - скрючила пальцы и тихонько зарычала девушка, страшно изменившись в лице, - Как бы не так!... Я лишь портрет, а ты должен еще и заплатить за то, чтобы просто любоваться мною!... Это так сложно было понять?!!... Да если не дашь мне сейчас денег, я никогда..."
"Я не маленький!! - бледнея на глазах, сквозь комок в горле и влажный наступающий занавес на глазах тихо сказал тот, прижимая благовейно к груди монетки - крохотные частички своей души, которую уже готов был отдать и товарищам, но не... девушке из портрета, околдовавшая его, красота которой стала неестественной, лживой, еще более безобразной лисьими зубами.
"... Потому говорю: да все достойно оценки, пусть порою и деньгами!... - продолжал он опустившимся грустью голосом, медленно шагая вперед к ней, - Но... Ты, скорее всего, не тот портрет, стоящий так нелегко достающихся, настоящих денег, пусть и найденных мною!..."
"Жадина!!! - взопила девушка, превратившая рыжие шарики меха в железные, колючие сети и приготовься набросить их на, замеревшего готовно, Джейкоба, - Я не люблю жадин, очень жутко не люблю!!... Я их отправляю в свою бездонную, далеко не ласковую нору, откуда... нет возврата!!... А ведь тоже просто пожить хочу как все... Скажешь, где деньги, самовлюбленный бродяжишко?!..."
"У меня их нет! - твердо изрек Джейкоб, отважно открывая глаза, - Я купил на них хлеба и бутылку воды, которыми угостил кошек, мышек и своих товарищей!... Да, я потратил их все!!... И об этом не жалею..."
...С этими словами... разлетелись марева Времени, феерично улетающие черно-белыми бабочками - то испепелялись куски портрета; торопливо-рассерженно и навсегда убегающие тенью черной лисы с блестящими серыми глазками; занималась привычная суетливая серенада "горючих слез радости призрака"...
А над нею сияет успокоившаяся луна, все дремлющая в искристых облачках, снежинках, тумане, капельках дождя...
Как они напоминают... маленькие опрокинутые лепестки солнышка, что отразилось, пусть и в монетках, почти детскими глазами Джейкоба, в… картине ночи...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 6 апреля 2012 — 20:39
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





В одном тихом... тумане... Закатив глазки

... Притаились робкие глазки малыша-лисенка, осторожно прищуривающиеся к рассеянной в тумане лунной дымке, ласковой и мягкой; он...
Изумленно ощущает нечто, тоже мягонькое и пушистое, аккуратно принюхиваясь мокрым носиком к этому - это его хвостик, неосторожно запутавшийся в прохладном полумраке и мокрых листьях; это...
На миг очень встревожило малыша: что делать ему с таким пушистым хвостиком, таким одним и мягким, когда все какое-то тихое, словно впервые притаившееся в неясных мерцаниях звездочек, видных сквозь туман?
Лисенок вопросительно чуть забавно покусал его нежными, крошечными зубками - послушный пушистый хвостик потянулся в ту же сторону, что и смешно встрепенувшиеся усики его крохотного владельца...
Он радостно вскочил на тоненькие лапки и еще усерднее потянул за него, так поглотился новой забавой, что скоро закружился на месте, тщательно удерживая маленьким ротиком хвостик, даже недоуменно тоненько и тихонько рычал, ворча на него, выскальзывающего порою, намокшего...
Но вскоре он скучающе опустился на тепленькое одеяльце из листьев (малышу вдруг стало тоскливо, что его, такой пушистый, хвостик как-то неинтересно играет с ним); лисенок нехотя провел лапкой по усикам и носику, будто отряхиваясь от разочарования и...
Открыл для себя совершенно восхитительную вещь, мягонькими живыми листиками шелестнувшую чудно-трепещуще под лапкой - крошечные, задорно торчащие ушки, с замиранием его крохотного сердечка, бережно и осторожно берущие навек будто волшебство...
Они моментально-дивно ловили тонкий шорох возни на паутинке, находившейся где-то далеко-далеко, в то же время, рядом; несомненное шуршание соседа-крота, жадно прячущего от глаз всех свою бархатную черную шубку; пение лесных птичек, так и кажущее сладкой колыбельной...
Малыш, понимающе внимая ей счастливым легоньким сопением дремы, зевнул и благовейно уткнулся носиком в пушистый хвостик, навострив ушки - отчего-то казалось ему, что есть лишь мгновение окунуться в сказку, почти сна, мечты, шепотов, эхо, топота и... стоит все это слышать; только...
Что-то внутри лисенка, казалось, в первый раз безнадежно-протяжно пискнуло, тяжелой пустотой неприятно шлепая по его теплому, изумительно мягкому и трогательному ротику, пузику и... сердечку - хотелось что-нибудь снова сунуть на зубки, чтобы пропало причудливо жуткое, беспросветное бледнющим холодом, чувство голода; и лисенок уже по привычке торопливо кусал хвостик...
Он давал редкостно мерзкую вещь, только усиливающую свой ужас, некогда занимающей, пушистостью, - призрак вкуса, вперивший в малыша свои глаза; то большим-большим усатым зверем со странными лапками и громадными острыми зубками; то огромными, ярко-оранжевой чернотой, глаз крылатого существа, скупо философствующего непонятными лапками с когтями и... нелепым мелким-мелким рябым мехом, распростирающимся мощно и широко, гордо, недобро; то...
Уж и не хотел малыш и знать о том, что есть у него неповторимые бусинки глазок, которые видят такой страх кругом; он запищал вголос и беспомощно задрыгал лапками словно стараясь ударить по закрытым глазкам, носику; хвостиком, головкой, иногда покусывая все из этого, до чего доставали зубки...
С горечью осознавая что… во всем этом одиноко отчаянно звучит лишь его тоненький голос; будто зовущий всегда быть рядом и не уходить только-только увиденные капельки радуги на спинках светлячков; услышанные напевы феерии ночного леса; потрепанный его пушистый, такой один, хвостик; что подходит...
Призрак вкуса, словно готовый забрать бедняжку-малыша навсегда в страну черного и перевернутого солнца, кислотно-синего снега и каменных, сломанных, угрюмо молчавших шелестом, трав; как вдруг...
Малыша легонько и ободряюще потрепали за холку и за хвостик, чьи-то, почти такие же, зубки; сильные, немного нарочито напыщенно, лапки бережно отерли его мокрые глазки от дрожащих капелек… слез и грязи и утешающе дотронулись до носика; а чей-то, почти такой же, носик был запачкан синей ягодкой, мягко положенной возле лисенка...
Он легонько задрожал, отполз усиленно назад, осторожно зажмурился, а потом и решился, встал на лапки, убежденно едва слышно фыркнул и осмелился приоткрыть глазки: над ним склонился... он сам, только капельку повыше, чуть побольше; с поразительным пушистым хвостом, мощной мягонькой грудью и плечами, с много услышавшими острыми ушами, украшенными крохотными черными оборочками; и, вместе с тем, у него почему-то были...
Маленькие снежинки, точно сотканные из луны, что-то необычно прочно скитающе-спящие повсюду - в хвосте, на спине и лапках, на ушах и над... внимательными, ласковыми, точно мягко улыбающимися глазами; царапины, склеившиеся куски шерсти и даже укусы от грозного надутого еще незнакомого медведя, что любит вечно только себя угощать, а на других рычать и беспричинно, безжалостно, из низко-привычного удовольствия бить и кусать; были у него натруженные лапки и уставшие зубки; только малыш...
С, как никогда, неповторимо радостным писком кинулся к нему, прижимаясь к его ногам и стеснительно подставляя головку для его большого, шершавого, но... искренне-приятного добродушием языка; вдохновлено рассказывая ему про свои открытия, порою припевая на веселый лад, понятный только им; смышлено смакуя сочное и сладкое угощение, иногда осторожно похлопывая лапками по глазкам, ушкам, хвостику, по всему, что доставал; восторженно осознавая - все это правда...
И теплые, убаюкивающие солнышком, нотки его тихого голоса, доносящегося откуда-то издалека, но... и рядом-рядом, внутри, бесконечно восхищенного всем этим сердечка лисенка…
И его умелые, ловкие и мягкие лапки; играючи ловящие хвостик малыша и нарочито медленно догоняющие его или легонько покусывающие его в увлекательнейшей забаве, полезной и согревающей...
Как его сердце, под таинственный шепот счастливо засыпал лисенок, свернувшись калачиком и с негой ощущая, как, почти весь, укрыт самым замечательным одеяльцем в мире - под его пушистым, большим хвостом, так загадочно покрытым словно неведомым роем снежинок...
Они тихонько кружатся в выси, вместе с кокеткой-лунной дымкой, где тоненько-трогательный лобик, счастливо дремлющего, малыша чуть соприкасается с лобиком... его самого, только немного повыше и чуть побольше, словно усыпанного странно-крепко спящими снежинками; что никогда его не бросят, а только...
Всегда подарят живую, трепетную сказку синей легкой сладости ягодок; неуловимого, но такого пушистого, такого своего, хвостика; листиков гулко-тихого леса...
Его переливов мелодий ночных эхо; шуршание крота, гул, усыпляющего, свежего ветра в ... одном тихом... тумане...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 7 апреля 2012 — 21:10
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





За... мгновением... Подмигивание

...Показалась уж, неохотно приоткрывающая глазки, луна, белоснежная, теплая и мягкая, аккуратно обнимающая ручками дремлющие листья...
Внезапно они встрепенулись и с шелестом хаотично затолкались в воздухе: по дороге чинно... неслась, грохочущая упругими колесами, повозка; неутомимо-старательно быстро перебирали, только и успевая мелькать в торопливом беге, коренастые ноги огромной лошади с массивной уздой и пластинками на глазах; и...
- Ой-ей!!... Не трясите так!!!... - раздался в недрах повозки тоненький голос того, кто беспомощно цеплялся крошечными ручками за… стрелки, маятники, деревянные дверцы часов, кучкой подпрыгивающих вместе с ним чуть не до ее потолка (впереди простирались превысокие ухабистые волны дорожек, на которые не замедлила бодро ступить лошадь).
Но никто голос не слушал, затылок чьего владельца незамедлительно больно стукнулся об ступеньки сиденья повозки; все же не удалось ему удержаться, накатывала хандра, что все гремит и не слушает его...
- Ну уж... интересная поездка!... Ждал ли я ее?... - кисло проконстатировал вновь тоненький голос того, кто напряг крохотные ручки, вцепившись в ступеньки, чтобы успеть не соскользнуть с них, что не предвещало ничего особенного, лишь удар об пол повозки, еще крепче прежнего.
- Главное стараться, и... только не грустить, некогда унывать тут, когда вот-вот выглянет ветер!!... - подбадривал себя тот, кто апатически вскинул голову оглянуться в окошко повозки, в сторону лошади: она все бежала с азартом, огибая буквально бесконечный ряд волн дорожек; безразлично-раздраженно щелкая уздой; казалось, радуясь очередным сдвигам стрелок, замеревших от испуга маятников и трещинам в циферблате часов...
Они, притихло-дрожавшие от бесконечных судорог, уверенно чуть не скачущей, повозки внезапно загудели, затрещали, зашелестели притаившимися паутинами; но...
- Быть может, это что-то хочет мне сказать... а я не слышу, услышу ли; когда такой гул кругом?... - с интересом присмотрелся к ним тот, чьи ручки терпеливо балансировали в густой прохладе, чтобы не улететь высоко-высоко в потолок повозки и... не упасть низко в ее пол; с любопытством наблюдая за танцующими часами, переливающихся сапфировыми искорками...
Волны дорожек все стелятся вдаль, постепенно фантасмагорически окрашиваются в радужные переплетения травинок, как-то жутко сладкие и острые, но... лошадь еще стремительнее бежит через них, ожидая чего-то, может, даже более мистически красивого...
- Что-то будет, может, даже страшноватое... - побледнели маленькие ручки того, кто оглянулся на удаляющиеся жемчужные снежинки, блики звездочек, бархат ночи; все то отражалось в часах, задумчиво приостановившихся...
- До чего же увлекательная поездка!... - подумал тот, кто благовейно ощутил на себе изумрудики влажной пылинки, наверное, дождя... проливающиеся на повозку и превращающиеся в гладенькое зеркало ухабы все волны дорожек...
- Что это?!... - вскрикнул неузнаваемо-неконтролируемо тоненький голос того, кто с грустью видел, как тают в светлые-светлые, улетающие перышки стрелки, маятники, затихал глубинный звон часов; лошадь еще быстрее бежала вперед, отчаянно лязгая уздой и разочарованно ощущая жесткие холодные пластинки на своих глазах...
- Что-то неладное, ты ведь… устала, просто пора тебе... - взволнованно хотел заглянуть в них тот, кто перепугано, тихо-глухо и робко пискнул: повозка снова затряслась, как в агонии, депрессивно поскрипывая мутными колесами; отворачиваясь от золотисто-алой ленточки рассвета...
- Я... постараюсь тебя догнать, верю... - решительно и твердо изрек тот, чьи маленькие ручки словно целую вечность прикидывали, как найти, потонувшее внезапно в темном тумане, окошко повозки и осторожно выбраться наружу...
- До чего же грустно, что ты так и не услышала, что я... - вздохнули... круглые, феерично блестящие глазки, с изумлением, только выйдя из, стремительно умчавшейся, за горизонт, дальше, вдаль, повозки; только вяло выбрав дорогу, весьма неоригинальную и недопустимо безвыходно блекло-ровно-одинаковую, только смело ступив на нее; встретили...
Ту же повозку, в которой, вместо исчезнувших стрелок, тикания, циферблата часов, с удивлением обнаружили восхитительные, нежно-розовые лепестки, светло-голубые росинки, покрывшие, когда-то черную, нерадивую повозку...
- Как хорошо, что я снова буду в ней... с радостью всегда отправлюсь, с ней, в любую новую даль!... - стеснительно произнесла кроткая улыбка того, кто угостил серебристыми ягодками лошадь, что потом, без тяжелой узды и пластинках на глазах, словно впервые, неповторимо дивно сияющая ими; тихонько мягко прижавшись лобиком к тому, чьи ручки с искренним восторгом гладили ее; унесла повозку в новые дали...
Где еще покажется уж, неохотно приоткрывающая, глазки луна, белоснежная, теплая и мягкая, там... за... мгновением...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 8 апреля 2012 — 18:21
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Жучок и... луна... Любовь...

...Тихонько ждут в лесу, когда... умолкнет ветер и все погрузиться в приятную синеву...
Жучок ощупью все искал в нем заветную травинку; пугливо, с любопытством слушая гул капелек росы и отголоски топота чьих-то дальних теней (и ему неслышно сказали, что есть она - та самая, которая откроет путь к теплому и вечному золотистому морю счастья)...
Его крохотные глазки задумчиво остановились на камне, так чудно похожем на их владельца; интересно, а он, такой холодный и величественно серый, тоже стремиться к счастью?...
Крохотные усики жучка дотронулись до камня, а его лапки дружески легонько похлопали по скользкой грузной неподвижной глади - что-то гулко отозвалось... вне ее...
Маленький крылатый путешественник легонько с грустью вздохнул и продолжил искать заветную травинку: то было лишь эхо, что торопливо прохладой пробежалось по его хрупкой, блестящей спинке; камень самодовольно спал, казалось, вне всего на свете, ничего ему не надо...
А кругленький, шуршащий по листьям малыш вспомнил - ему надо, нужно найти заветную травинку, - и робко, аккуратно побежал по искристым веточкам и паутинкам дальше, с удивлением наткнувшись вскоре на...
Блестящее, странное, кругленькое озерцо, в котором опрокинулась, царящая вокруг, синева; он осторожно подошел ближе, с трепетным изумлением ощущая на себе танцующие блики как будто тумана, словно как сотканного из звездочек...
Они, наверное, украдкой улыбнулись, наблюдая, как жучок, едва подойдя к невиданному озерцу, задрожал, вдруг окрасился ало-белоснежными крапинками и... бросился быстро-быстро убегать от него (дивно это, ведь озерцо было спокойным и ласково-мягоньким)...
А все потому, что кругленький кроха увидел... такого же кроху, точь-в-точь напоминающего его самого: как же неожиданно, трудно порою взглянуть на себя самого, не хочется; все, буквально по-настоящему ярко-переливающееся синевой, так и толкает искать заветную травинку дальше!...
Она-то обязательно укроет розовым одеяльцем из оживающих грез, пушистыми, ароматными лепестками дремы; а не ошеломит одиноко-четко отражающимися неумело-трогательными чертами; и жучок это вдруг осознал, еще усерднее поспешил навстречу ей - заветной травинке; и тут...
Остановился, ведь... как же близко, волшебно сияет ему неповторимо-вечно белоснежный круг в синеве - луна; жучок сосредоточенно стал гадать, отчего это: он был совсем маленьким и летать не умел; его окружала высокая трава, прегладкая, усыпляющая своими перешептываниями, по которой сомнительно было взбираться, да и...
Убаюкивали жучка лунные лучики, словно качающие на своих теплых, чуть золотистых, радостных перышках; что шаловливо кружились повсюду - в паутинках, в листиках и веточках; на приветливом странном озерце; на важно надутом камне; на...
Медленно становящихся все яснее и красивее, ало-белоснежных крапинках, которые исподтишка покрывали, когда-то скромно-темненькую, спинку жучка; он восхищенно чуть не упал...
С тоненькой, изумрудно-бархатной травинки, что необычно будто напевая сказку, качалась на ветру среди остальных, отвлеченно сплетничающих - то была она, заветная травинка...
Жучок восторженно перебирал капельки дождя, что затерялись в ее шелковых недрах, играл с крохотными снежинками, веселый рой который был возле него, щекоча и гладя его; он только и думал о том, что это необычная ночь, кто-то ее превратил такую тихую в фееричную музыку...
Сна (незаметно он подкрался) и к маленьким глазкам жучка, заботливо и бесшумно укрывая лунными листиками; а их владелец забавно посапывал и чуть поводил усиками - как хорошо...
Осознавать, что ты достиг заветной травинки; незаметно плывущей в свежем ручейке ветра и купающейся в лунных лучиках...
Как хорошо, что они, когда-то, потихоньку, научат маленького жучка летать; а их круглый, магически сияющий в синеве, домик наградят его, такого крохотного, но смелого и милого, роскошными золотистыми кисточками на усиках; радужными ниточками на лапках...
Жучок найдет в их мерцающем ночном рое познавательные забавы и рассказы о далеких чудесах; мягких, ласковых и преданных друзей - белоснежных листиков мгновений; откроет тоненький мирок мечты: счастье, что всегда...
Тихонько ждет в лесу, когда... умолкнет ветер и все погрузиться в приятную синеву...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 9 апреля 2012 — 21:02
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Белый... Шепот... Закатив глазки

... Луны доносится из глубины, где-то в выси, над твоей головой; он – cловно как-то чудным светом ослепляет и... он – словно некая старая сказка, что будто знакома для тебя - правда?...
В нем легкие облака, изумительно теплые, а звезды... точно как сотканы из алмазов, и Время тихонько спускается в глубину; что за диво!...
Свежий ветер ночи танцует с твоими мечтами в нем, словно, с маленькими снами радуги, шелком мыслей и бархате впечатления...
Крохотные, шуршащие листья, наверное, летят и летят к нему, легкий туман покрывает, в нем - самые потаенные желания и страсти; но ты… забываешь все свои неприятности и слезы...
Что это? Почему крошечный листок летит и летит, еще и еще к нему, в ... закате? Какие вспоминания вернет тебя обратно к этому моменту (когда ощущаешь его эхо впервые)?...
Внезапно - чувство, как ты слышишь ответ, но... нет - это - только музыка дождя, белоснежные фантазии темноты, только и всего: никто не зовет тебя, никого нет, но... тебе - тепло: почти ощущаешь голос, что неслышно доносит: «О, прошу, не оставляй меня в жутком, холодном одиночестве, ведь... мой маленький мир живет только для тебя, лишь посмотри, какие удивительные облака и звезды; ветер и туман; маленький листок и... все белоснежные фантазии темноты!... Они навек с тобой, а сейчас - прощай, я… буду всегда рад видеть тебя, мой маленький мир и я... "
И ты - останавливаешься на своем пути - поймать дуновение этого необычного, теплого голоса (неожиданно - чувство, что он знаком для тебя, подобно некой старой легенде)...
Ничего в этом не предвещает удачи, наверное, ты - опоздала, и фантастический голос уж летит высоко-высоко, рассыпаясь искристыми лучиками маленьких лепестков цветка ночи... ах, как упоительно он танцует близко-близко с твоими глазами, руками; щеками и волосами; будто слышит твой трепет сознания и сердца... словно робко и легонько целует их!...
Ничего, кроме… усыпляющего тепла, словно как, его души; осторожно присматривается к тебе, может, в убаюкиваниях грез; может, в неких чертах, мистически знакомых тебе, в объятиях чего-то, что совсем рядом возле тебя!...
Куда ты только не заглядываешь в отголоски мгновений, во всех них, во всем этом был он… мягко окутывает чувство - невозможно-легко, летишь с рыбками, сотканными из мягеньких паутинок сумерек, счастья; с невидимыми невыразимо синими ягодками радости; с шорохом легких веточек дремы...
Ты спешишь обернуться назад и с интересом сосредоточенно вглядываешься в глубину - все же ошибаешься, но это не страшно, не , не холодно, это... только игры восхитительных ночных бабочек с блестящими крылышками; взгляд, наверное, забавного маленького искристого щенка теней; ленточки отражений мерцаний волшебства в легеньких светлячках...
Вдруг, в один момент, ощущаешь, это - эхо вновь ... ты узнаешь впервые, это - его…
Белый ... шепот...
...Луны доносится из глубины, где-то в выси, над твоей головой; он – будто как-то чудным светом ослепляет и... он – словно некая старая сказка, что будто знакома для тебя; что обращается к вам этим, может, уже знакомым, причудливым голосом, говоря: «О, не прошу, не оставляй меня в жутком, холодном одиночестве, ведь... мой маленький мир живет только для тебя, лишь посмотри... прощай, я… буду всегда рад видеть тебя, мой маленький мир и я... »
- Правда...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 10 апреля 2012 — 23:13
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Маленькие... Друзья Подмигивание

Один раз... гулял кроха-Зайка в лесу; до чего же хорошо ему было гулять!
Ведь солнышко ласково и тепло гладило его ушки своими лучиками, птички делились с ним волшебными сказками...
Такая интересная у Зайки выходила прогулка, что он и не заметил, как упал в яму.
Была она и совсем не темной и вовсе не страшной, и не холодной...
А все равно кроха заскучал в ней по теплому солнышку, загрустил потому, что яма была глубокой и не мог кроха один из нее выбраться, горько, тихонько-тихонько заплакал...
Шел весело тем временем лесной дорожкой важный, в пестром наряде, Удод, напевая песенку, услышал, как Зайка плачет и...
Не захотел ему помочь, побоялся, что есть в яме что-то, что испортит ему наряд и украдет его песенки.
Еще тоскливее стало крохе, что Удод прошел, увидев его беду, не помог, так что заплакал Зайка еще громче...
А в то время чинно прохаживался на лесной опушке сильный, большой серый Волк, услышал, как кто-то плачет, и подошел к яме - посмотреть, может, помочь чем сможет?
Да только... поглядев, что туда попал кроха-Зайка, Волк усмехнулся и поленился, пошел дальше.
Поскольку так рассудил - где ему, большому и сильному Волку, помогать маленькому и слабенькому, пусть тот, маленький, что в беду попал, сам из беды и выбирается!...
А кроха все плакал и совсем приуныл, что никто не хочет ему помочь, уж решил Зайка, что, видать, так ему и жить теперь - в скучной, глубокой яме, вдали от теплого и веселого солнышка, как...
Слышит он - кто-то, совсем крохотный, зовет его:
- Зайка, почему ты плачешь?
Это был маленький Жучок.
- Как же тут не плакать? - ответил ему кроха. - Гулял я, гулял - и в яму упал... А так хочется отсюда выбраться, к своим друзьям!...
- Скажи, пожалуйста, а кто твои друзья? - поинтересовался Жучок, подползая ближе к лапкам Зайки.
- Яркое, теплое солнышко, веселые птички, зеленые мягкие листики! - с охотой отозвался кроха.
- Я постараюсь помочь тебе выбраться из ямы, - решил вдруг, подумав, Жучок, - Только, пожалуйста, познакомь меня со своими друзьями!
- С радостью! - ответил Зайка.
И Жучок быстро-быстро уполз в темноту, но вернулся, с длинной палкой, такой, что она словно доставала до самого солнышка; взял ее усиками и... выбрался с ней наружу.
А потом он поспешил позвать своих подружек-бабочек и друзей-муравьев; они все вместе стали друг за дружкой, держа усиками палку, посоветовали, чтобы Зайка крепко держал лапками ее конец и... тянули-тянули - вытащили кроху из ямы.
Снова встав на мягкую травку, Зайка стал прыгать и стучать по ней лапками от радости.
- Спасибо тебе, Жучок! - говорил так кроха, всякому, к кому обращался, раздавая по цветочку, - Спасибо вам, бабочки! Спасибо, муравьи!... Выручили вы меня, помогли, из ямы вытащили и... Теперь я с радостью познакомлю вас со своими друзьями!...
Сказав это, стал Зайка играть с Жучком, бабочками и муравьями, гулять с ними на теплом солнышке, веселиться и купаться в ласковом ветерке и зеленых листиках, угощать их ягодками и рассказывать те сказки, что... напевали крохе под луной ночью птички...
О Зайке и Жучке, о бабочках и муравьях, о солнышке и зеленых листиках; о... настоящих, Маленьких Друзьях...

(Отредактировано автором: 10 апреля 2012 — 23:19)

-----
присматриваюсь к этому миру...))

top
gaze
> 11 апреля 2012 — 19:06
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Под луной... Закатив глазки

...Есть все же этот, неповторимо удивительный мир; несомненно замечательный и деревьями моего сада, и лестницами моего дома, и старенькой скамейкой; а я… сижу на ней и...
Скажу вам, этот мир... сейчас, рядом...
В маленьких искорках, что, подобно белоснежным бабочкам, ложатся на ночные, тихие-тихие потоки ручейка...
Какой же он крошечный, тоненький! Но в нем живет Секрет… - Дружба, шуршащая сначала робко, незаметно, а потом все громче и порывистей...
Теми самыми искорками, порхающими на его волнах; ведь когда-то была...
Одна, совсем крошечная, но теплая, живая и красивая, лучики которой несли много веселых и интересных историй...
Да одинокой была искорка, не с кем ей поиграть со своими мерцающими листиками, некому было послушать ее дивные истории; и так все летала, летала она по небу, грустила, что, наверное, так и будет гулять по нему, такому загадочному и большому, одна...
Но вот видит искорка... еще такую же, скучающую на холодных скользких гладях ручейка, и осторожно подлетает к ней: интересно...
Стало потом любопытно подойти к ним и другой искорке, унывающей на паутинке неподалеку (ведь уж и подружились крохи, так похожие на нее, весело играли, кружились и смеялись)...
После - еще одна искорка захотела покататься на волнах ручейка, погладить его рыбок, полакомиться жемчужинками и... обязательно поделиться всем этим со своими крошечными, сияющими юбочками и счастливыми личиками, подружками...
Так... стал и ручеек живым, красивым, блестящим сотнями маленьких искорок, ласково щекочущих своими лучиками, угощающих приветливо всех его сладкой, свежей водичкой, навевающих нам столько теплых снов, историй...
Быть может, и вы услышите их в тихом пении искорок, в приятно гулком шорохе ручейка, в шепоте листьев...
Под луной, в... этом, неповторимо удивительном мире!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 12 апреля 2012 — 23:03
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Строки листьев...
Подмигивание

...Дрожащими и причудливыми ручейками ложатся на мощенные дорожки моего сада, спокойные тенистые ступеньки крыльца моего дома; будто чей-то волшебный почерк вдумчиво и дивно вновь шелестит в глубине изумрудных лабиринтов деревьев и кустиков.
До чего же удивительно порою всмотреться в эти чудные строки, затаив дыхание и вслушиваясь в осторожные шажки дождика и заката, радуги и восхитительных лунных лучиков!...

...Они снова щекочут меня, шаловливо скользя по рукам, ногам, кованным ручкам старенькой скамейки, вкрадчиво играющейся с крохотным перышком; совсем маленьким, мягоньким, цвета, мило и по-детски сопящего, осеннего облачка.
Это перышко словно подарила мне на память малютка-птичка, которая... я верю, обязательно вернется!...
Одним вечерком, когда солнышко важничало жаркими искорками ветерка, она тихонько летала, устало-грустно ища бусинками глазок тень и плача сухим, болеющим горлышком. Соседи лишь лениво сунулись из окон и шикнули что-то невнятное, торопливо потом захлопнув окна.
Птичка жалостливо трогала нежно-желтым клювиком давно не работающие лепестки фонтанчика и с испуганным разочарованием перебирала малюсенькими лапками искусственные ягодки, украшающие арку у крыльца.
Будто нотки печали ее трепещущего сердечка сами позвали меня - и я поспешил выйти из дома, про себя пообещав ему как можно скорее вернуться к его, едва слышным и бесконечно и живо-теплым, историям.
Чуть мои ноги ступили на крыльцо, меня пронзил трепет и изумленность: прямо перед моими глазами как будто сидел живой цветочек радуги и с любопытством высовывал головку из густых перышек, чтобы лучше разглядеть.
Признаюсь, на миг мне стала знакомой его беда (странная и мелькающая тень одиночества и томления от долгих поисков, жажды... Быть может, не просто съестного подкрепления).
А сказочно-тонкий, живой ручеек облачка все внимательно глядел на меня и аккуратно придвигался хрупкими лапками к моей ладони; до чего же бесценно-дивный это миг!...
... Я быстренько и нешумно вернулся в дом и, спустя мгновение, придвинул пернатой крохе-звездочке блюдце с водой, в которой плавали кусочки душистого хлеба.

Птичка с радостью бросилась к угощению, чирикая пронзительно-феерическую мелодию счастья от оказываемого внимания; по-дружески и робко поглядывая на меня.
А я... просто был рад ощутить на себе ее дивные глазки и легонько погладить пальцем тоненький, солнечно-милый клювик...
Не на прощание, нет - мне отчетливо слышится пение той чудной птички (она еще, верю, вернется) в загадочных строках листьев!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 12 апреля 2012 — 23:14
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Крылья... Смущение

... Все... ищут успокаивающие нити неба, обволакивающие так часто восходящее солнце и луну; как же им трудно...
Поверить в то, что когда-то пущенная стрела, теперь незримая, вновь коснулась их хрупких перышек (а уж не помнится шорох круга звезд)!
Но, сейчас словно, давно крылья радостно танцевали с каждым облачком, навещающим далекую страну, где шепот моря утопал в переливах розовых лепестков, а гул ветра смешивался с приветливыми шагами почти вечной весны.
"Как хорошо, нет нигде тучи, так... будет всегда!" - беспечно думали крылья, дремля в солнечных лучах и прохладе вечернего тумана; но...
Они ошибались и один день молнией свирепо подчеркнул это, беспощадно ломая их ослепительными падающими иголками дождя, равнодушным кружением вихря и темным, едва видным горизонтом.
"Жалко, что я сейчас мерзну и нет со мною подружек-птичек, сладких ягодок и солнышка! - подумали крылья, старательно-робко укрываясь от ветра и грозы, - Но... Ведь это пройдет, все еще будет хорошо!..."
И... немного погодя рассеялось ненастье, снова запели птички, запестрели цветы, заиграли лучики солнца, угощая истомленные холодом крылья восхитительно-бесценными ручейками тепла; беспечно опять зацокотали неспешно копыта незримо-неуловимого коня Времени (замыкая все в какую-то пестро-шумную, холодноватую капельку).
Вот и, через несколько дней, заскучали крылья - уже не радовали подружки-птички, получающие от них волшебные радужные перышки и за это поющие веселые песенки; ягодки казались блеклыми и невкусными, а единственно-верный собеседник солнышко казался им чересчур молчаливым, постоянным и неинтересным.
"Ах, только бы мне попасть к человеку!... - однажды вдруг тоскливо подумали крылья, отчаянно-торопливо чистя и разукрашивая свои перышки, - Я бы… все стерпела и все им подарила, ведь... На что мне моя юность, красота и чары, если их принимает лишь молчаливый лес, и тот безразличен?!..."
Так, крылья поспешно и без оглядки вылетели из своей родной и тихой обители, навстречу странному сплетению разноцветного треска ярмарки, звона колоколов храмов и суеты, говоров, шагов, рук, глаз - городу.
Фантасмагорически всюду в нем стучали бубенцы и двери, щелкали сабли и ухали важно веера, все толкалось, искало, переговаривалось - и крылья в смятении стеснительно стояли посередине улицы, пустой, но заполненной призрачными масками, с нехорошим любопытством рассматривающие и с жаром обсуждающие их… пушистые черные ресницы, обрамляющие кроткие, феерично-зеленые глаза, необычные нежно-розовые волосы, белоснежное кимоно, перевязанное светло-синим бантом.
"Мне... Могло ли мое сознание так заметаться внутри меня, как сейчас, ведь ему страшно: все тут кругом ходит, не вступает в открытый разговор, а тычет пальцем: "Что за чудаковатая девчушка?", "Что за смешная?", " "Что за опасная?" - говорит это все... Я "девчушка"?!... Нет!... Не хочу тут больше быть, вернусь...".
Но в тот миг их, с осторожным любопытством поглядывающих в ту сторону, привлекла большая, незримая и манящая ленточка, что находилась в руках у юноши в бедной рубахе и шляпе (у него были задумчивые глаза и натруженные руки, аккуратно прячущие маленькое чистое, необыкновенное зернышко).
Крылья опрометчиво, распахнув шелковистые перышки в сторону, бросились к юноше в бедной одежде: они буквально знали, что он не царапнет исподтишка издевательски их незаметные, но глубокие, беззащитно-трепетавшие ранки, не порвет украдкой завистливо редкую искристую ткань кимоно, не поцокотает льстиво языком, за тонкой спиной говоря сплетни (и ведь все это могучее, уважаемое и сотканное из всех перекрестков грез и веского хаоса, переплетение - город, все эти его жуткие тени и эхо увидели крылья).
Он, такой непохожий, спокойно и робко ютящийся на ступеньках пышной пагоды, даже не смотрел вслед горделивым дамам с богатыми прическами в украшениях, легкими зонтиками и в золоченных сабо; не обращал внимания на плечистых надутых мужчин в черных доспехах и с огромными шлемами, мечами и флагами наперевес; не слушал вертлявых молоденьких служанок и горластых старух-торговок, бранящих его и хихикающих над его убогой шляпой и рубахой - он смотрел, затаив дыхание лишь на крылья.
А они... позабыли гонения в иссушающем ветре пустынь, невзгоды со своими сестрами, набеги чужеземцев и украденные, разрушенные убытки бесценных алмазиков труда; благодарили каждого прохожего и все пути, что привели в неясное переплетение - город; вспомнили все, о чем мечтали и на что надеялись... все мистически заключилось в этом будто преданном взгляде, честно-заботливых руках и сердце юноши…- целой неповторимой сказки...
"Она - не безвестная, туманная мистерия! - благовейно-тепло пронзила догадка крылья, - Она -... он; чувствую, нет,... знаю: он не оттолкнет меня, он самый добрый, самый богатый, самый красивый (как лунный зайчик)!... А я только хочу... Быть рядом с ним, помочь ему, сделать так, чтобы его всегда окружали роскошные сады, выращенные из... да хоть и этого зерна... Да, все сделаю, только бы он знал, что..."
И что-то прервало этот неконтролируемое волнение и энтузиазм крыльев, покрыв все оглушающей тьмой и вспышками призрачных паутин; жадно крадя капельки их слез, терзая им нежно-розовые волосы оглушительным рычанием, воем и скрежетом невиданных полутигров - скрытые снования пестрой и страшной слепотою клетки переплетений - города замкнулись вокруг крыльев, не давая им приподняться и просто взглянуть на юношу в бедной одежде, словно... мерзко-ровно и резко уходящего.
Его шаги умолкали и таяли в пыли красок и всеобщей занятной маеты, некое мгновение, точно коварный неистовый дракон, насилу приклонившие хрупкие крылья к давящей пустынной дороге, по которой небрежно задевали их белоснежное кимоно прохожие неуклюже-грязноватые сандалии.
Чуть подняв головку, крылья пронзительно и непроизвольно вскрикнули, отпрянув от дороги: юноша в бедной одежде у прилавка дешевой закусочной развлекался с чужеземными сомнительными девушками и низковатыми личностями, периодически осоловело смеясь, нескромно отпивая пиво и совсем не глядя на крылья и... выточенное из жемчуга деревце (в него они, такие хрупкие и доверчивые, вложили все свое старание и искусство магии, все мечты и ожидания, всю кротость и тепло, все... свое сердце, вырастив из простого зерна - оно было выброшенно, изранено, затоптано в грязь; а их хрупкий творец был наотмашь почти-непоправимо, бешено-бессердечно ударен хлыстом той самой натруженной рукой юноши).
Прохожие же только... замерев с разинутыми ртами, трусливо-темновато поспешили по своим делам, желая как можно скорее уйти от крыльев и забыть увиденное и услышанное от них, ведь... то был жалостливые, беспрестанные крики журавля, безмолвно щелкающего светло-синим клювиком не находящего себе места, ломающего ножки, бьющегося хрупкой белоснежной грудкой об острые камни, не ощущая боли в ранках, воздымая головку с нежно-розовой макушкой к солнцу...
"...Простите сестрички! Простите меня, понимающие птички-подружки, ягодки сладкие, солнышко родное!... Прости ветер и дождь, жаркий песок и бег коней чужеземных! О, если сможете, простите меня и... примите вновь, молю!... Я постараюсь больше не обижать вас, а по-прежнему охранять и заботиться о, по правде, ваших чудных, самых тихих и живых землях!... Только примите отголосок моего сознания, в котором все равно есть его шаги, моя околдованность им, растоптанный им цветок!... Просто примите все..."
Все... ищут они, хрупкие и кроткие, крылья успокаивающие нити неба, обволакивающие так часто грезы и луну…

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 12 апреля 2012 — 23:31
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





В звездном закате… Любовь...

…Снег все еще безмолвно наивно игрался искорками, дышал морозным ветром и словно просил не забывать о своей простой и чистой феерии; а время неумолимо будто тормошит его от сладкого сна, колет сухими листьями, гонит и наносит следы от немилосердного стука часов; жадно загребает все темно-туманными крыльями.
- Хоть прячься от глаз, по воле которых солнце невидимо выходит, а после – ночь неторопливо бродит! –наблюдая это, скучающе сказал плотный старик в богатой телогрейке и кликнул с большей силой. – Снежинка!
На зов выбежала маленькая девушка, совсем юная; в простеньком наряде, с заспанными черными глазами и круглым личиком, зачем-то украшенным еще неумелым макияжем темных тонов, почти белоснежным, в тон ее мелким кудряшкам.
Она испуганно сжимала, даже прятала в руках малюсенькую брошку с картинкой, изображающей замок и принца; опасаясь, что это заметит хозяин.
А от его бдительного взора, увы, вновь ничто не смогло ускользнуть: старик приподнялся с кресла и, строго прищурившись, заметил:
- Что за девчонка?! Я от ее требую самую малость; и то она ее забывает исполнить!... Зато подобной глупости внимание уделять – это пожалуйста!.... Дай сюда!
Снежинка, предчувствуя недоброе, прижала брошку к груди и попятилась к двери.
- Стоять! – рявкнул старик и, устрашающим образом покинув кресло, направился к ней. – Я тебя проучу, бездельница!.... Дай сюда!
- Не надо, это ведь моя единственная игрушка! – тихо попросила Снежинка. – Я ее нашла под праздник, она радость приносит!...
- Тем более! – воскликнул тот и почти кинулся на владелицу брошки, потускневшей от испуга, но не успел.
Девушка увернулась и, быстро приколов украшение к наряду, выбежала на улицу, дрожа и боясь заплакать.
А старик моментально согрелся еще одним черным огоньком идеи и поспешил к окну.
- Пока не найдешь способ остановить снег, холод, само время – надсаживался он, с удовольствием наблюдая удаляющуюся фигурку Снежинки, - Можешь не возвращаться!... А если надумаешь чего и вернешься, без всего этого – берегись!... Я тебе и тогда устрою игрушки!...
Девушка тем временем устала бежать и, отдышавшись, спряталась за стену огромного здания, которое раньше не встречала, утешительно поглаживая пальчиком брошку.
- Ничего, я тебя не отдам ему!... – приговаривала она, с грустью поглядывая на небо, в котором не спешило появиться солнце, - Холодно, скоро ночь; значит, снова время не будет ждать!... Был бы способ заставить его подождать, я бы все отдала за это!...
И вдруг, едва воздух впитал в себя ее слова, стена расступилась, и что-то втолкнуло Снежинку в огромное помещение, такое странное, что не поймешь, где потолок, а где стены и зеркальные ступени.
Всюду переливалась темно-синяя, с бледно-розовым оттенком, паутина, красовались одинаковые темные комнаты, украшенные масками, с темно-синими алмазными глазами и лунно-солнечным узором.
И только одна комната, что посередине жутко-странного помещения, была со стеклянным занавесом, наподобие паутины, над ее входом висела огромная маска с раскраской из черных, блестящих листьев. За дверями всех комнат виднелись мужские фигуры, тоже в диковинных масках и в плащах Между комнатами мелькало что-то светящееся и нечто ослепительно-белого света.
Снежинка, постаравшись преодолеть остаток страха, пошла к центральной двери, которая притягивала неясными перешептываниями и отголосками эха сказочных существ, сиянием и будто остановившимся, словно как притаившимся, за ее стеклянно-паутинными контурами, светлым-светлым созданием.
Девушка чувствовала, как шевелятся его диковинные длинные усики и шуршат ножки, с затаившимся любопытством протянула руку к занавесу, как, вскрикнув, отпрянула: с обеих сторон центральной двери как будто выросли из глубокой, прохладной темноты, царящей вокруг, два прозрачно-бледных типа, с любезными улыбками и вытянутыми неуклюже светящимися телами, облаченными в тощие свитки.
- Ну, привет, привет, куколка! – отталкивающе начал первый тип, мало чем отличающийся от второго, - Я слышал, ты готова отдать за то, чтобы «время подождало», все… Правильно?
- Откуда вы знаете? – побледнела Снежинка, оборачивающаяся назад и с ужасом не находившая никаких дверей, кроме всех этих, с пугающими масками и паутиной. – Что вы хотите?
- Ну и умеешь ты говорить, что не надо было бы; гостей напугать, Патошка! – притворно-неодобрительно покачал головой второй тип на товарища. – Дай, я заново попробую!
Патошка еще шире улыбнулся и кивнул. Его напарник продолжил:
- Какая у тебя брошка красивая…
- Спасибо! – робко осеклась Снежинка, хотя типы не внушали ей ни малейшего доверия и желания разговаривать с ними.
- Ты ее любишь… Наверно, потому, что только она открывает тебе все, о чем ты на самом деле, давно мечтаешь!.... – вкрадчиво заметил друг Патошки. – А хочешь, мы подарим тебе все, что на этой брошке? По-настоящему?
- Извините, мне пора домой! – быстро отрезала девушка, все ища глазами выход и думая, что для нее лучше вернуться к хозяину и терпеть его издевательства, чем вступать в беседы с жуткими обитателями, самого страшного здания, которое она когда-либо видела - Все что вы слышали – просто глупость; а брошка – лишь моя игрушка!.... Пожалуйста, покажите мне выход отсюда!...
- Меня зовут Киселка! – не желал, однако, отставать криво усмехнувшийся тип, похожий на Патошку, взмахнув рукой и этим мистически придвинув Снежинку ближе к себе. – А тебя?
- Снежинка! – нехотя ответила девушка, действительно готовая отдать все; только бы вырваться из этого места. – Киселка, Патошка, прошу, отпустите меня домой!
- Мы же еще не услышали твоего согласия, не оживили твою брошку! - странно-оживленно ахнул Патошка, - И не узнали, какую сказку ты выберешь!...
- Что? – ошеломленно переспросила девушка, чувствуя, как ее руки и ноги, не слушаясь, дрожа замирают и холодеют, - Какую еще сказку, зачем?...
- Как зачем? – внезапно удивилась нарисованная, на центральной двери, дама в маске и со сверкающими волосами. – Чтобы время для тебя остановилось и ты всегда жила здесь, с нами, долго и счастливо!....
Снежинка всерьез сожалела о всех мыслях, в которых хотела перенестись в волшебную далекую страну, чтобы не смогла там наблюдать дни и ночи рядом с жутким хозяином. Она только хотела крикнуть, что ей не до сказок, как нарисованная дама сорвалась с места и, летя по воздуху, начертила искрящийся знак.
Он растворился, заливая все тусклым, зеркально-радужным водопадом. Снежинка ощущала на себе его липкие капли, шипящие и пачкающие чернотой не смотря на свою разноцветность. Когда они растаяли, девушка увидела увеличившиеся, слившиеся между собой, перетекшие по воздуху к ней, темные комнаты, светящиеся изнутри светами.
В первой, залитой темно-малиными искрами, на огромной луне качался мужчина в темном плаще с белыми оборками, вокруг него метались темно-красные летучие мыши, капали на пол алмазные пролитые вина и валялись серебряные решетки в форме куколки. Позади мужчины едва виднелись темные тучки и метающиеся синие огоньки.
- Ну, как тебе этот жених? – поинтересовался Патошка, умудряясь, хаотичной мелкой пляской ног, приближать Снежинку и к себе, и к темно-малиновой комнате. – Он владеет всеми сокровищами ночи, силен, неустанно молод и чутко спит иногда при луне, ведь в его мире нет дня!.... Хорош?
- Я его боюсь! – призналась девушка, отвернувшись от мирно раскачивающейся, огромной луны, - И как можно быть счастливой, когда постоянно ночь, холод; нет солнышка?
- Ах, жаль! – заскрежетал неузнаваемо-тонким и глухим одновременно голосом Киселка. – У него самая милая в мире жизнь, зря ты ее не хочешь!.... Ну, а погляди на этого парня…
С этими словами, словно карта, комнату с малиновыми искрами, закрыла собой другая, залитая ослепительными золотыми лестницами и качелями. Среди них переливал из кувшина в кувшин жемчуг, монеты, драгоценные камни другой мужчина, в маске, отливающей блеклыми звездами. Кувшины отбрасывали черно-зеленую тень, издавали лязг ножей и копыт бешенного коня. Все это сопровождалось игрой туманов, из которых то и дело всплывали танцы на роскошном балу, пиры в блестящем от богатства замке, сыплющиеся на Снежинку одурманивающе-приятно усыпляющие ароматом лепестки роз, сотканных из розового алмаза. Позади же этой феерии золота виднелись пересекающиеся плети, пистолеты и веревки с предельно-черными одеяниями неясных теней.
- Ну вот… вот, чем не жених? – спросил Киселка, украдкой посверкивая темновато-пустыми глазами на еще больше побледневшее личико Снежинки. – Осыплет тебя подарками и лаской, кушаньями и мягкими платьями с подушками… В его мире вечный день, значит, ты день-деньской будешь кататься на солнечных качельках, веселится на пирах и балах!... Пойдешь за него?
- Он может меня превратить в свою статуэтку, одним богатством без… одного, простого, необходимого, внутреннего солнышка; я не хочу такого мужа! – прошептала девушка, впервые искренне радуясь, что есть на свете простая, не усыпляющая блеском и не одурманивающая роскошью, одежда.
- Ох, ну капризная же ты девочка! – жутко прорычал приятным свистом Патошка, скрючив от нетерпения пальцы и топаньем ног откинув двери, потонувшие в холодном мраке. – Уж с таким юношей тебе нечего было бы желать, ничто не могло б испортить ваше счастье!... Ну что ж…
- Погодите! – воскликнула нарисованная дама, открыв какую-то, зловеще проскрипевшую, решетку. – Вы забываетесь, что я – Тайная Фея Снежинки, и потому уж лучше знаю, какая сказка будет ей по душе!
После этой, недобро звучащей, фразы; засверкали раскаты звездной молнии, гоняющийся и гадко щекочущий своими, снежно-горячими, стрелами Снежинку.
Девушка отпрянула от них и уже приготовилась, не взирая на свой тоненький наряд, прыгнуть в, спасительно-замеченную, узкую щель в потоке полупризрачных стен, в которой виднелось родное небо и живое солнце; но удивленно застыла и ахнула: в центральной двери возникло окно в мир, залитый светлыми-светлыми лучами, чистым небом, изумрудно-шелковой травой, наполненный успокаивающими трелями птичек и игр бабочек, приятными тенями заката; вдали стоял белоснежно-жемчужный замок, а перед ним задумчиво сидел на траве и читал старинный роман принц, такой же, как и на брошке; даже дивнее.
- Ну, как тебе? – самодовольно спросила Фея, радостно озираясь на, осклабившихся, потирающих руки и приготовившихся к чему-то, Патошку с Киселкой; которых аж залило мутно-лунным, нетерпеливо дрожащим, узором.
Снежинке же, с интересом заглядывающей в окно и с улыбкой греющую в ладонях бабочку, робко изучающей глазами замок и играющей с изумрудной травой, казалось, что она нашла то, что останавливает день и ночь, при осторожном взгляде на принца, с аккуратностью подносящего удивительный, внезапно раскрывшийся, солнечный цветок…
- Я приму все, что есть у тебя! – тихонько склонила головку она над цветком и робко прижималась к принцу, потихоньку открывающему ей чудный мир маленьких, теплых искристых облачков; среди которых вдруг, с жутким гулом, прорезалась черная, паутинно-стеклянная тень.
- Ну вот и конец вашей сказке! – злорадно воскликнул Патошка, насылая на бабочек темно-синих, неприятно кривляющихся, огромных жуков.
- В самом деле, ты никогда не ей дашь то, что мы, жалкий короленок! – быстро подключился Киселка, - запуская в замок ядра с красно-черными кривыми рожицами.
- Как ни грустно, куколка, - заключила жутко-чужим голосом Фея, бросая потоки прожорливых гусениц грязи на травы. – А придется тебе попрощаться с этим жалким принцем и остаться с нами, в нашей сказке, где тебя ждет все!... Иди к нам!...
Снежинка с жаром взяла цветок, подаренный принцем и крепко вставила его себе в скромную заколку, а потом сказала перепуганному дивному хозяину этого мира, старающегося выпустить из тускнеющего неба к Снежинке, радужных котят:
- Мне не нужно ничего, пойми….Только бы ты был жив!.... Бежим от них!.... Скорее!
- Ты никуда не пойдешь от нас!... Ты слишком многое дала за туман остановки стрелок! – в один голос вскричали Патошка с Киселкой, кинув неясную черную шаль.
От этого девушка споткнулась о невидимую нить и больно упала, а когда вскочила и хотела схватить за руку принца, укололась о прутья мутно-лунной клетки. Как ни силилась она ее открыть, а прутья только насмешливо-победоносно отливали золотом.
- Отпустите его, он ни в чем не виноват! – закричала Снежинка, с ужасом наблюдая, как принца принялись поглощать жуткие темно-синие сети, старательно удерживаемые Патошкой и Киселкой, с удовольствием кривляющимися в лицо ослабевшему от неизвестного холода, пленнику.
- Привыкни, куколка наша, к тому, что ты его больше не увидишь! – спокойно бросила Фея, надевая корону принца. – Ну, не расстраивайся!... Тут полно игрушек и веселья, все мы сделаем тебя бесконечно счастливой!... Ребята, бросайте вы его, кое-кто по вам соскучился!.... – прибавила она, открыв клетку, не выпускавшую, тем не менее, Снежинку, и указав на нее пальцем.
Как и, со страхом, ожидалось бедной, девушкой, все мечущейся перед незримой стеной, Патошка и Киселка, бросив сети, побежали к Снежинке, толкаясь, отливая устрашающими цветами, таящими смутное и жуткое: один – темно-малиновым, другой – грязно-мутно-золотым.
Снежинка, чувствуя, как у нее отнимаются силы, мечтала только об одном – оказаться в кругу ста тысячи хозяинов, как у нее, только бы не чувствовать гул их торопливых шагов, смеха и, тянущихся жадно-светящихся, рук. Но внезапно ее оглушил их вопль и визг Феи, и она открыла, уже готовившиеся окунуться в неясный, мучительный сон, глаза: от темноты выделился прозрачно-светлый, звездно-солнечный, огромный богомол с одним, отливающим лунным, глазом.
Он встал во весь рост и, зашипев, коснулся длинными ручками Патошки и Киселки – они обернулись статуями, завернутыми, подобно мумиям, в паутину. Фея застыла от, направленного в нее, взгляда богомола, и рассеялась черной пылью. Затем она оседла на статуи, и они соединились, превратившись в застывшую фигуру хозяина Снежинки с неестественно-моложавой, блестящей темной краской на лице.
Девушка вскричала и, дождавшись, когда клетка рассыплется, чуть не плача, подбежала к фигуре хозяина и осторожно принялась трогать его словно окаменевшие руки, желая привести в чувство.
- Не плачь, девочка! – раздался голос богомола, открывающего лапками стеклянно-паутинный занавес, среди рассеивающихся темных дверей. – Он еще поймет: когда время ждет – это нехорошо для тех, кто смеялся над ним!...
С этими словами богомол расплылся светлым-светлым лучом, осветившим все здание, под расколовшимися зеркальными ступенями которого, росла изумрудная трава, а над нею раскинулось светло-голубое небо. Снежинка осторожно вошла и тихонько, по привычке, подставила ладонь, весело подлетевшей бабочке.
Это была все та же маленькая крылатая подружка, беззаботно танцующая под трели птичек и любующаяся цветами.
Увы, они не радовали, тихо присевшую в шелковую траву, девушку, с, потягивающейся в глубине сознания, грустью листающую старинный роман: что-то незабываемое, но, казалось, щемяще ушедшее, сделало этот дивный мир одиноким и чуть мрачноватым…
Снежинка вздохнула и с вялым любопытством пошла было к белоснежно-жемчужному замку, верно поджидающему недалеко, о котором так давно мечтала, как, не желая верить собственным ушам, разобрала в ласковом гуле ветра и умиротворенном шепоте трав:
- Я так рад, что ты снова рядом!... Прости, но, наверное, не смогу подарить тебе свою корону!....
Она обернулась и увидела принца, робко теребящего в руках снова расцвевший, ставший еще красивее, цветок.
Снежинка, не помня себя от радости, побежала навстречу ему, порываясь крикнуть: «Если ты рядом, корона – просто кусок золота!... Мне она не нужна!.... Я так рада, что встретила тебя!...».
Но она не могла это сказать, только изумленно провожала глазами, удаляющегося к облачкам, солнечного богомола, дружески кивнувшего и подмигнувшего ей лунным глазиком; тихонько смотрела вместе с принцем на дивный мирок вечной радуги, волшебного сияния белоснежных, танцующих в ветре, роз, в звездном закате…

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 13 апреля 2012 — 21:27
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Снежная... долина... Любовь...

...Мягко блестит словно лунными жемчужинками, гладит прохладой, совсем незаметно рассказывая про то, что...
Когда-то было темно и все дороги терялись под игрой белоснежного, беспечного ветра; который все гулял, смеялся, ворчал, а ничего не делал.
Потому и ломал он тоненькие веточки, вырезал пестрые, неряшливые узоры на беспрестанно замерзающей воде; и горя ему было мало...
Но раз... насупился он, сильный гордостью и невидимыми крыльями, почернели как-то недобро его белые огромные глаза; ведь откуда-то, из края, что и ветер не знает, вышел...
Маленький ягненок, изумленно-радостно, с любопытством, рассматривая красно-угрюмо-серые кривые тени вокруг, ведь с ними можно подружиться и сделать мягкими, приветливыми; торопливо отворачивающиеся и затихающие голоса неведомых эпох и стрелок, ведь даже их можно повернуть назад, почистить и запустить на мелодично-живительно-успокаивающ ий лад; ветер, презрительно-мнительно косящийся горделивым взглядом...
Непоправимо-мощно вдруг поселилась в нем зависть и жадность; ветер не мог даже сдерживать свой злобный рык, наблюдая, как...
Крошечный ягненок хрупкой мордочкой выпрямляет сломанные веточки, что покрывались нежными листиками и, трогательно дышащими капельками росы, цветочками; крохотным копытцем бережно-аккуратно проламывал грязно-мутный лед, и восхитительно-теплые, ясные-ясные облачка вылетали оттуда с облегчением в загадочно-долгожданную ввысь; не жалел своей мягонькой шерстки на то, чтобы укрыть и обогреть лучики чего-то неповторимо-красивого и бесконечно-радушного, а они...
Заплакали тихими, дрожащими слезами, старательно улетая от... ветра, что наслал на беззащитного, доброй кротостью, ягненка ядовито-фиолетовые осколки и ослепляющую, жаркую холодом, тьму; даже тени оглянулись и побледнели от того, как беспричинно-жестоко били, мучили, захлестывали ягненка насмешливо-безразличные белые отголоски глаз ветра; и цветочки с грустью жались друг к дружке от холода, тоскуя, что не могут сорваться с места и улететь с ним далеко от ветра, защитить его, а он...
Когда, казалось, вовсе исчез за холодно блестящим снегом и сковывающим льдом, тихонько... посмотрел на злорадно-спешно улетающий навек ветер и...
Снова стеснительно улыбнулся, преданно и сейчас, идя всегда навстречу, с больно колющими льдинками на ножках; с тяжело промерзлой шерсткой; с капельками чего-то щемяще алого и тонкого на кроткой мордочке; к...
Своим маленьким друзьям-веточкам, цветочкам, облачкам, теням, льдам и лучикам... чего-то, что навсегда нашло приют в светло-темненьких глазках ягненка; что снисходительно-радушно все смотрит и на ветер, верит, что и тот исправится, когда-то все же примет его теплые кроткие глазки, что...
С интересом, трепетно-радостно смотрят на снежную долину, которая... мягко блестит словно лунными жемчужинками, гладит прохладой, совсем незаметно рассказывая про то, что...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 14 апреля 2012 — 15:40
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Тихо… Ниндзя

…Шелестят листья, смоченные дождем из мелких алмазов; раздается, сквозь спокойный гул туманного ветра, сказочный шепот светлячков розы, перемигивающиеся с бусинками луны, дрожащими на паутинках...
В один миг ты понимаешь, что этот мирок необычный, даже немного пугающий; сильно смутившись и дрожа перед едва слышным гулом часов звезд. Наряд шелково-темно-синих деревьев из жемчужного мха впитывает твои бегущие шаги, спешащие на встречу раздающемуся эхо, в глубине леса. Краем глаза поглядываешь на рассеивающиеся искрящиеся тучи, со страхом ожидая приближения чего-то жуткого.
Я же показываюсь, из темноты глубины, и взираю со снисходительностью на твое затаившееся дыхание и спешу тебя успокоить – тучи уносились, убегая вместе с эхом, за ними находились бабочки, кругами порхающие в синеве и оставляющие крылышками след слабой радуги.
Ты приседаешь на белоснежно-зеркальную траву, с сомнением наблюдая за дивными кокетками ночи, чертящие в воздухе, пропитанном разноцветными искорками, картины невиданно-таинственного бала в светящемся замке, поиски сапфировых масок в серебрянно-каменных джунглях; бегство от черно-грязных барсов, оставляющих, пронзительно кричащие, очертания маленьких бледно-алых клеток на жутко-темном бирюзовом снегу.
Тебя охватывает любопытство, и рукою пытаешься поймать эти очертания. Я провожаю тебя взглядом, посылая на траву маленькие капельки переливающего света, перетекающие, моим осторожным голосом, в фразу: «Оглянись!... Быть может, не стоит идти в неизвестное место?».
«Кто здесь?» - озираешься ты, с дрожью замечая, как не можешь оторваться от ловли очертаний, рассеивающихся и оставляющие маленькие царапины.
«Ты меня знаешь, хотя, порою, то боишься, то не замечаешь!» - моя голова поникла: я могу только сказать, лишь отвлечь словом от неосторожного шага.
Вдруг ощущаю твой, спешащий ко мне, бег и встревожено ищу голос, чтобы остановить, ведь не могу подойти к тебе, не имею права пустить тебя туда, где мне обречено находиться.
«Стой!... Не подходи ко мне, а то провалишься в душащее черное море!» - с грустью наконец нахожу слова я, не имея смелости поднять глаза на тебя, склонившуюся над краем… тусклого, прозрачно-блестящего водоема, в котором смутно угадывались моя фигура; облаченная в белую, испачканную штрихами грязи, просторную и роскошно выглядящую рубашку, темные, неудобно тесные, бедные штаны и высокие, твердые, но кажущиеся шаткими сапоги. Видно было, что все эти очертания парили над, не внушающим никому доверия, дном; которого почти не было видно, из-за отражающих, порванных страниц какой-то мистической книги, самой записывающей и, в то же время, стирающей написанное в себе… Все это заинтересовывало тебя каким-то неясным, отдающим холодной темнотой, легким ослепительным страхом.
Наверное, я снова ощущаю, как он заталкивает меня обратно внутрь водоема, выкарабкаться на поверхность которого было слишком тяжело и желанно, чтобы поддаться этой засасывающей, смеющейся мне в лицо, невидимке. Я не чувствую, как штрихи грязи снова захлестывают и буквально усыпляюще, мучительно-приятно, душат; только слышался внутри стук беспокойства – что-то еще задумала эта коварная прозрачная стена.
Что-то непонятное и живительно-согревающее незаметно влило в меня силу, и я все же приподнимаюсь над, чуть шевелящейся, темной, густой и вязкой жидкостью, покрытой черно-золотистой тиной, и приглядываюсь к тебе и ужасаюсь от яркого подтверждения своих тревог – сети страха уже видимо подкрадывались к тебе и готовились поглотить.
«Уходи отсюда!... Прошу, беги из этого места, если тебе страшно, возвращайся домой…» - пришлось мне кинуть куском тины в шаловливо надвигающиеся сети.
«А как же ты?... Давай я тебе помогу выбраться из этой вязкой черной каши…» - слышу я, вновь заламывая бровь и мысленно призывая маленькую фигурку лесного сторожа, пробирающуюся через решетки деревьев и освещая путь фонариком.
«Не нужно, мне тут неплохо!... – пытаюсь я, с угнетающим чувством вины, отмахнуться, с облегчением слушая приближающие шаги стража. – Сейчас прийдет мальчик с фонариком, иди за ним – он приведет тебя домой… А обо мне не беспокойся, мне привычно тут быть!...»
Я вижу твой взгляд – сначала ты помрачнела, что вызвало у меня неприятный и холодящий гул волков и бело-воздушных цветков в ушах; потом показалась луна, умиротворенно щекочущая и гладящая все маленькими птичками (ты улыбаешься), что могло быть этого чудеснее?
«Ты летаешь в этой жиже; это же говорит, что ты - волшебник! – доноситься до меня. – Только произнеси заклинание и вылети еще выше, выберись!... Я не хочу идти домой с незнакомым мальчиком; только с тобой, ведь у тебя все так необычно!...»
Мне стало стыдно – на моих глаза подошедший сторож леса, услышав это, сначала отпрянул от шока и разочарования, а потом он, один из самых близких мне друзей, любивший честность и простоту, верность настоящим и постоянным, маленьким и скромным чудесам; зарыдал и, с размаху бросив о камень фонарь, убежал.
«А ведь он не вернется, тебе нужно было не произносить подобных мыслей при нем! – еле выдавливалось из меня. – Я не волшебник, и от меня пока скрыто заклинание полетов; но если ты...»
Лес огласился перезвоном железного шелеста, не предвещающим ничего доброго. Из всех сил стараюсь повернуться в своем маленьком кругу, сотканного из позолоченной тины и… еще больше почерневшей вязи; чтобы отыскать глазами причину этого.
Не верю, что она была передо мною, и не в лице зловеще дребезжащих шариков, со скрежетом летающих и стреляющих молниями салатового цвета; и не в лице, покачивающейся неподалеку, на переплетениях листьев, весьма недружелюбно относившейся ко мне, паутинной нимфы, поющей и расчесывающей свои призрачно-светящиеся косы, этим вызывая кислотно-голубых, жалящих меня снежным огнем, ос…
Все это внезапно убаюкало тебя и ты, улыбнувшись, опустилась на лестницу, из янтарно-медовых листочков, и задремала на миг. Потом ты поднялась и стала с какой-то непривычно-кривой для тебя усмешкой, искать глазами что-то, приближающимися незримыми шагами не обещающее тебе и мне ничего доброго.
«Что ты делаешь?» - мне неуютно было осознавать собственный голос, приближающийся к шепоту, но молчать мне было нельзя.
«Тебе какое дело!? – больно кольнуло мой слух и что-то глубоко внутри. – Ты же и твой друг с несчастным фонариком не можете дать мне всего, что дали мне они!... Ты даже выбраться из простого болота не можешь!... Подожди-подожди, сейчас я тебе так помогу; что полетишь у меня далеко-далеко и очень надолго!!!...»
Мне стало не по себе; мучил только один вопрос: «Что с тобою случилось?...», заглушающий гул падающих капель, тающих, по-ночному темных, силуэтов замков из мраморных стволов; бешенное чирикание и свист птиц, сотканных из инея; шелест платья злорадно-улыбающейся паутинной нимфы.
Глупо-отчаянно захотелось рассечь руками мутную жидкость, выскочить из нее, подхватить тебя и улететь… Но, увы, для меня липкое «всегда» воплотилось в ней, и ничего не оставалось делать, кроме как наблюдать и… с дрожью узнавать стук сердца внутри – ты с усилием поднимаешь длинную увесисто-острую палку.
«Все, сейчас, если ты не откроешь мне путь домой и не сделаешь меня королевой мира, я так шевельну этой палочкой, что ты полетаешь и все звезды мне с неба соберешь!!...»
«Я не хочу подвергать тебя опасности таким смутным явлением, как волшебство!...» - непроизвольно вырвалось у меня, когда я с жалостью глядел на ее смешно сморщившееся личико, обрамленное короткими, небрежно всклоченными волосами и простенькое одеяние, немного украшенное кружевами.
«Тебе мало твоих мук?!... Хочешь, чтобы палочка сделала свое дело!!?...» - я не долго еще не мог понять, что этот крик – реальность, отраженная в тебе!
И на мгновение мною было расслышано щемяще улетающая возможность собрать хрупкие осколки лепестков хрустального цветка. Неожиданно прозвучало его эхо, из темноты выступила огромная птица непонятных очертаний, выточенная из глубокой тени, переливающихся, по-драконьему сложенных перьев, в крыльях и хвосте, и крупных глаз, из светящегося, по-жемчужному переливающегося, камня. Она вытанцовывала, в шаге от тебя, словно ритуальные движения, чем вызывала у меня приступ некоего опустошающего испуга, выветривающего из памяти все волшебные слова.
Краем глаза вижу, как, позади птицы, выплывает, из моря листьев и звезд, яр-рыба, переливающаяся солнцем и луной; выбравшаяся из своего укромного домика, чтобы рассеять икринки, являющиеся самоцветными зернышками; и… дать моему страху улетучиться – птица не просто танцевала, но и мистически разгоняла тучи; за которыми раздалось шипение исчезающей паутинной нимфы.
Присмотревшись к ним, понимаю; ты в безопасности – зернышки разливали свет сквозь паутину и темные шаги диковинных зверей; открывающих дорогу в твой дом, его скромный сад и крыльцо. Мне не хотелось, чтобы ты забыла необычный ночной лес и его жителей - моих друзей, прежде чем отправишься в теплые комнаты и погрузишься в привычные хлопоты и грезы; потому я не пожалел усилий высвободить руки из вязкой черной жидкости и сделал умоляющий знак птице с драконьими перьями.
Стало ярко вокруг, все деревья усыпались алмазами, а мрачный гул ветра сменился убаюкивающими трелями; все стало… хорошо – ты беспечно кружилась среди этих, несложных и чистосердечных, чудес и улыбалась, игралась со светлячками и полетевшими эльфами, пела, будто, кружась в танец с луной; и… неожиданно, меня объяла такая нега, что казалось, ничего кроме этого не было.
А птица с переливающимися камнями вместо глаз, стала у крыльца твоего дома, готовясь защищать твой покой от непрошенных отблесков тени и приглашая взмахом крыльев переступить порог и окунуться в сон.
Яр-рыба, еще пособирая для твоего сада сапфировые шишки и тихонько поплыла в сторону своего маленького убежища, но… мне не хотелось понимать, что это происходит – ты, смеясь, сломала ветку и, зацепив, ее за хвост, стала тащить к себе.
«Стой, зачем ты ее мучаешь?» - непроизвольно вскрикнуло что-то прямо из меня, и я снова получаю пощечину от грязи за попытку вырваться.
«Пусть она сделает меня королевой, раз ты не можешь!» - отвечаешь ты и еще больнее дергаешь яр-рыбу за тоненький хвостик.
Я гляжу на это и ощущаю, что вновь меня засасывает внутрь водоема – ты отворачиваешься и от птицы, жалостно тонко-дивно тонко щелкающей не покидать ни ее, ни свою маленькую подружку, которая не могла проплыть к укрытию и тихонько плакала каплями солнечных лучиков; мне нельзя было подбежать к ней, кинуть в туманную речку, чтобы спасти, снова мне об этом напоминает черные штрихи на рубашке; совесть, странно, но она во мне и тихонько ныла, требуя исправления столь трагической ситуации.
И вновь я делаю попытку высвободить руки из темной вязи, чтобы взмахнуть руками и прошептать заклинание; от которого палка, в которой запутался хвост яр-рыбы, разлетелась в щепки, а она радостно прыгнула в искрящуюся речку из млечного тумана со звездочками.
«Ах вот ты как! – раздалось внезапно у меня почти над ухом. – Значит, все же волшебник, все же можешь колдовать!... Только на меня тебе тратить фокусы жалко, а на какую-то рыбку, ночную паву облезлую - нет!...»
Птица с драконьими перьями хотела подбежать к тебе, аккуратно погладить клювиком, но, почувствовав холод от слов, поникла и с грустью махнула крыльями – алмазы и дивные трели исчезли, затем она улетела…
«Это все твоя вина! - обернулось ко мне лицо, так безразлично-раняще прогнавшее своим криком робкую птицу тени – то была ты. – Все… Теперь я не отступлюсь от своей задумки!!!... Получай!»
За этим вскрикиванием последовали удары, наносимые мне длинной палкой, ведь в прошлом быстро отброшенной ради чудесного дуновения сказки, твоей радости и улыбки. Я внутри, скорее, смеюсь над завистливыми штрихами грязи, пожимая ее липкие руки; а в твоих глазах…
Виден только расступающийся лес и что-то маленькое, незаметное тебе; испугавшее и, в тот же миг, успокоившее меня, странно напоминающее явление, охватившее когда-то яр-рыбу и эхо переливающихся по-жемчужному глаз птицы – я слышу свою, успокаивающе-разрывающую слух, боль и грусть и… порываюсь обнять тебя и все прочесть в твоих глазах – и усталость от однообразного шума дней, и разочарование, и больно колющий тебя огонек жадности и сердитости; как же хочется снять с тебя все это собственными, пусть и запачканными, прикованными к болоту руками; снять, приобнять крепче, все простить – роднее тебя у меня нет!...
Порываюсь, привскакиваю, хватаюсь за поверхность водоема руками, чтобы протянуть к тебе их, но все будто приостановилось и…. вернулось назад – лес, заполненный тусклым светом луны, гулкими голосами птиц и твоими удаляющимися шагами; я гляжу им вслед… и мне будто кажется, что ты – фея, воздушная, дивная, пугливая фея, которую нельзя обнять; как грустно, я снова погружаюсь в мир темной жижи, ставшей еще унылее и более душной, без моих друзей, тебя…
Вновь закрываю в ней глаза и вижу, чуть не веря мокрым, упавшим звездочкам на своих грязных пальцах – где-то, вдали от этого леса и болота, этого гула теней и эха, ты смотришь на меня, как в первый раз, и я с радостью обнимаю твои неожиданно-испуганные ручки; гляжу на небо….
…А в нем блестят, опрокинувшись в его синеве, шелестят листья, смоченные дождем из мелких алмазов; раздается, сквозь спокойный гул туманного ветра, сказочный шепот светлячков розы, перемигивающиеся с бусинками луны, дрожащими на паутинках, тихо-тихо смотрю в твои глаза...


Танец тумана… Растерялся

…Неслышно переливается красками заката, утопающими в бледно мерцающих звездах, под нарастающий гул колоколов, растворяясь в тенях гулкой улицы…
В один момент казалось, что знакомы все ее лабиринты, одинаковые по своей пустынности, шуму словно тонких, небрежных листьев, перекатывающихся на дороге…
Неподалеку от нее заливаются смехом мокрые маски маленького здания, хозяин которого, уже много дней, совсем не обращает внимания на… нескладного, простенько одетого юношу, который вновь вынужден был одевать непривычного вида накидку и неясный головной убор, вовсе не защищающий от ветра, частого дождя и снега.
Он еле терпел неуклюжую прическу, которую не разрешали исправлять, и не знал, как вырваться из круга ножниц, щеток, булавок, лент и грязно-мерцающего огонька на убогом столе; неожиданно почувствовав сверкнувшие тени деревьев, перечеркнувшие под гул часов его обычный миг...
В его эхо вдруг неистово забрыкалась привязанная к… стрелкам прозрачно-белая лошадь, которая словно статуей до этого стояла смирно, ожидая мелодичного такта шагов луны. Юноша встрепенулся, задремав от шипения, замолкнувшего почему-то, маятника; и вскочил к окну.
«Что это все значит?» - с испугом осторожного шепота спрашивал он себя, ощущая стеклянно-переливающийся ветер, пронзительно холодно коснувшийся складок накидки; и видя, порывающуюся убежать, брыкающуюся по стеклянно-черно-фиолетовому кругу тумана, странную лошадь, посередине морды которой виднелась повязка с, снежно-звездного света, жемчужиной; к лошади торопливо насмешливо-медленно приближалась дама; в просторном, призрачно-ослепительно-белом платье с длинными рукавами и оборкой в виде… куцых кос, из цвета переливающихся вороньих крыльев. Она сжимала в, недобро скрюченных, пальцах кнут, переливающийся грязно-сумеречными искорками.
«Неладно тут что-то!» - задрожав, подумал юноша и кинулся на улицу к подозрительной даме, хищно улыбающейся в сторону брыкающейся лошади. Он, не обращая внимания на свое нелепое убранство, подобрал его полы и загородил перепугано фыркающую и топчущуюся носительницу дивной жемчужины.
«Что Вы хотите сделать?» - как-то неуверенно вырвалось у него.
«Разбить эту жемчужину, чтобы эта лошадка катала меня, пока не превратиться в золотистое облачко… - деловито ответила дама, играя кнутом, - Это облачко я нанесу на оборку свое платья, а то темное мне не к лицу!…»
Юноша невольно отпрянул, еще раз внимательно посмотрел на, стремящуюся порвать невидимую привязь, лошадь и неожиданно осознал уносящееся ледяными листьями внутреннее тепло. Ему стало больно и жутко при мысли, что алмазно-черный иней близок; если кнут коснется этого странного, невиданного раньше существа.
«Что Вы хотите за то, чтобы эта лошадка получила свободу?» - из глубины выскользнуло из неясного явления внутри юноши.
«Если сможешь сделать косы из золота, для моего платья, – с расстановкой произнесла дама. – ты и сам станешь свободным, как она!»
После этого незваная гостья достала из карманов платья гребешок, провела замысловатым образом по волосам, и… от этого повсюду расползлись отражения темных ветвей, из которых образовалась широко распахнутая дверь, привлекающая пением сапфировых птиц и, скользящими по стенам, серебрянно-золотыми бликами.
Юноша поспешил к ним, ища глазами источник. Каково же было его удивление, когда сказочные эти тени были лишь очертаниями… нитей, благодаря которым совершала простенький танец фигурка девочки, одетой в наряд из застывших паутинок сверкающих капель, полностью сотканная из тумана. За мелодией, в такт которой она, застывше-соссредоточенно глядевшая в темноту, двигалась; едва различался шорох приближающихся, зловеще улыбающихся светящихся творений ночи, странно-возбужденно сверкающей мутно-лунными глазами; с ехидным наслаждением наблюдающей крепнущее в изумленно застывшем юноше сомнение.
Оно гулко и со скрежетом провожал пустые повозки, с высоты которых кричали «обрезать золотые нити, взять их себе и выкинуть эту глупую марионетку» типы в небрежно запыленных костюмах, светящихся изнутри чем-то темным.
Юноша неумело кивнул в ответ на их настырные окрики и осторожно подошел к фигурке девочки: нити, на первый взгляд, сероватые и банальные, тотчас ошеломляюще засветились золотом; как будто стараясь отвлечь внимание от прогуливающихся неподалеку светящихся созданий, явно выжидающих момент, когда сверкающее вдохнет силы в перечеркивающее щелканье хлыста. Но он все же сумел заметить их пустые лица, тщательно скрывающихся за толпой.
«Оставьте ее в покое!» - набрался он смелости и шагнул навстречу творениям.
Они очень глухо вскрикнули и, скучающе-обозленно обведя глазами улицы, убежали за темно-зеркальные лестницы; с этим утихла музыка и растворились нити; девочка на них словно как очнулась от неведомого сна, робко поблагодарила и с радостным смехом убежала вдаль.
Юноша проводил ее глазами, а после подбежал и, наклоняясь, не отрываясь, глядел несколько мгновений, со странным чувством боязни, на оставшиеся неподвижные змейки нитей; то и дело с щемяще пронзительной мыслью о вот-вот намеревающемся задушить его липко-душно-мутнозелеными руками, состояния неблагодарности.
«Что же делать?... Где ты, дивно-белый лучик глаз выхода?» - только и думал он, со страхом видя, как невидимые силы вынуждают его руки дрожаще-послушно заплетать из них косы, сопровождая это мучительно-усыпляющим звуком капающих непонятных алых вытянутых мирков… рождающихся из его рук. Их дрожание и беспокойное стук в глубине, чего-то необъятного, юноши подсказало, что он совершает что-то неправильное, а путь уже затянулся отражениями ветвей никогда невиданных ранее деревьев.
Перед ними стояла дама в просторном, призрачно-ослепительно-белом платье; улыбаясь и держа в руках кнут и пироженное, отдающее чем-то неприятным. Юноша, терпя саднение в руках, протянул косы и приготовился уже идти, как услышал: «Ты разве не хочешь получить награду?... Устал же, наверное?...».
Он развернулся и напряженно стал отгонять от себя картины всего, что с ним было до этого странного мига: моменты крика хозяина, еще более жутко ударяющие по тишине одиночества в круге поднадоевшей, но удерживающей от холода, работы; моменты его насмешек из-за новой работницы, совсем наивной и беспомощной, вокруг которой вились темные идеи; гул стрелок, отдающих позолотой, как и… украшение в небрежной укладке волос дамы, все вертящей в руках кнут и протягивая пирожное.
«Я обыкновенный и вовсе ничего особенного не сделал, чтобы заслуживать награду!» - чуть робея, произнес юноша, отходя от нее и оглядываясь назад.
«Что ты все оглядываешься? – начала повышать голос собеседница, еще энергичнее размахивая кнутом, - Ты разве не счастлив, что я предлагаю тебе свою благосклонность?!... Смотри мне в глаза!»
«Держите свои косы!... Они украсят ваше платье, как Вы и мечтали!...» - швырнул поспешно тот переплетенные нити, делая усилия над собой и терпеливо понизив голос, оставаясь в позе учтивости.
«Как, ты не хочешь побыть со мною, поглядеть на меня в новом образе?!» - вскрикнула дама, отшвырнув пирожное в грязь, гневно засверкав глазами.
«Я хочу увидеть освобожденную лошадку и… - проронил, чуть запинаясь, юноша. - …вернуться к своей жизни.»
«Хочешь снова потеть в полутьме над чужими капризами и терпеть ор наглеца-хозяина, сожалея о том, что симпатичная тебе девушка, боится тебя… да и хозяин ее вряд ли тебе уступит!... – разразилась внезапно диким смехом дама, вытащив гребешок, как бы предупреждающе повертев им в воздухе, быстро сунула его обратно в карман и заискивающе прошептала: «А хочешь, я устрою так, чтобы жемчужина лошадки сотворила диадему или платье, усыпанное бриллиантами?... Ты подаришь их девушке, которая тебе нравится, и она тебя перестанет бояться, тоже полюбит?...»
Юноша со стыдом ощутил приятно уколовшее чувство при упоминании о своей «маленькой солнечной феи»; но прислушался к утихающему рокоту, все сердящихся светящихся творений: сквозь него все витало испуганное ржание лошади, чуть напряженный смех освобожденной девочки и скрежет теней, зачеркивающих, робко пищащие, звездочки.
«Останься со мною, неразумный счастливец! – с жутко-скорым жаром говорила тем временем дама. – Я устрою так, что на твоего хозяина посыплется фонтан из самого редкого и красивого жемчуга, и он раздобрится, отпустит тебя, подарив все, что хочешь!.... Слышишь ли ты это?...»
«Что Вы сделали с моим скромным огоньком на столе?... - прошептал юноша, с горькой брезгливостью узнавая в искрах шелково-бархатных разноцветных тучек отблеск родного живительно-ночного светлячка. – Это механически, черно; мерзко!... Отдайте девочке лучик настоящей луны!...»
«Одумайся же ты, увлекающий меня простачок! – ужасающе-рычаще засвистел голос его собеседницы, кокетливо-суетливо-раздраженно поправляя укладку и платье, - Я сделаю тебя хозяином всех моих владений, всех сокровищ мира, всего!... Не нужны мне золотые косы, только твои пусть и бледные, дрожащие листья чувств!...»
Юноша догадался и задрожал, действительно ощутив захлопнувшийся круг, так поздно распахнувшим гул бесценного серого ветра и сонного тумана, гул колоколов и дождя, так часто убаюкивающих его во время работы; как же так вышло, что он добровольно отпустил их, по-настоящему теплые и красивые внутри, всегда такие радующие и необычные руки?
«Все обычное, простое – это жизнь, это бесконечно прекрасно! – отважившись, прошептал он, закрыв глаза, - Оно несравнимо с твоими фальшивыми косами!... Не пытайся меня ими улестить, я посмотрю только на свой родной закат!...»
«Нет, ты слишком долго манил меня к себе! – вновь взметнула недобро гребешок дама – Ты слишком многое видел в моем мире, слишком много хочешь из него забрать!... Все смотришь назад, на деревянные, пустые двери?... Иди ко мне, смотри только на меня, я все, что пожелаешь сделаю!!!... »
Больше юноша не слышал ее голоса, он все смотрел на ее, опавшее мутной росой, платье; на рассеивающиеся светящиеся творения; на радостно убегающую по облачкам, из лунных бабочек, лошади; на, засиявшую благовейными цветочками, радугу, пролившуюся хрустальным дождем из жемчужины; на самый дивный, щемяще красивый, встречающий его прозрачно-искрящимся закатом, танец тумана…


Веер луны... Смущение

...Медленно разворачивается своими искристыми холодно-белоснежными лепестками; осколки звезд отражаются в нем зеркальными бликами...
Он старается не замечать что-то знакомое, щемяще-мимолетное, проскользнувшее в веере...
Ему было грустно; "нечто огненно-хрустально трепетавшее с болью и оглушением разбилось" - это, кажется, о нем, страстно грезящем о том, чтобы не смотреть никуда, не ощущать скромного сюртука и цилиндра...
Он, давно-давно, когда туман еще играл мечтательными перышками заката, бегал, краснел, суетился, чтобы приукрасить "несчастный цилиндр" бледно-розовыми модными ленточками; жегся щипцами и оставлял жгучие порезы на бледном лице, чтобы добиться франтовских кудрей, терпел насмешки...
И все ради нее: той, что горделиво играла улыбкой белого лица, обрамленного, почти белого мрамора, прядями; играя нежно-алой мантией, кокетливо накинутой поверх белоснежного пышного платья, ослепляющего серебряными алмазами.
Она томно вздыхала и играючи опускала глаза; казалось, мягко крадя его разум и толкая, кружась в убаюкивающем танце, шепча ему, мелким-мелким отголоском сахарной пыли, "достать для ее платьица лунный веер... она же будет счастлива...".
Вначале он путался в нитках и иголках, усердно отводя стыдливо взгляд и честно признаваясь, что "для ее же удовольствия, сейчас утопает в работе... но, как только освободится, помчится за лунным веером хоть на край света".
Она же, багровея медленно и капризно от невысказанного, но схваченного в едком потоке, почти призрачного, хаоса, отказа; подзывала его мурлыкающим льстиво тоном, а после с размаха отвешивала пощечины, прибавляя диким ором: "Не понимаешь сластью - дойдет хлыстом ножей!!!... Немедленно за веером, каракатица!!!... Не то я отниму у тебя самое ценное!...".
И он, внутренне ухмыляясь, шел, с вялыми колыханиями ниточек интереса, на поиски; обливаясь холодным потом в кольце Пушистиков (мохнатыми большими ушками, с коготками на крылышках, почти летучей мыши), сводящих с ума глупыми расспросами и воющими криками, кружа в переплетениях леденящих теней ветвей, указывающих на выход в разные стороны.
А после, после... - он балансировал на тонких канатах ярко-красных, раскаленных паутинах; из которых со всех концов миров подкрадывались щекочущие и ни слова, пугающе, не говорящие, Стекленыши - злобные монстрики с железными большими-большими бровками и коротенькими ножками; подталкивающие, заманивающие в одну и ту же дверь, в паутинках и золотых монетках плавающих во тьме всем-всем (сластями, балами, снами... будто утопающими в них)!
А ведь он все еще тешил себя мечтами о том, как она увидит вожделенный веер, бросится в его тепло-яркие объятия; как он окунется в вечно-радужный миг, что позволит забыть ему все мистические, жуткие вихри...
Увы, дали все таяли, а веера не было, луна жадно не отдавала его, расставляя сети синевы и колкие, пронзающие гулы колоколов и шокирующих перешептываний голосов; вовсе лишая его последней капли рассудка.
"О прости меня, моя единственная радость жизни! - простонал он, прибежав, задыхаясь, упав перед ней на колени, благовейно вновь подставляя неумело напомаженные щеки для атаки ее, словно жемчужных, рук - Я не смог найти лунный ветер!... Ты прекрасна и без него, поверь мне!... Прости меня!...".
"Ах, не знаешь, каракатица?!! - оглушительно заорала она, ерзая на серо-золотом троне, завораживающем темно-синим бархатом и крохотной короной с изумрудами на его вершине, - Не ври!!!... Не ври, ничтожество!!!... Но, так и быть, я тебе подскажу...".
И с тревогой, застучавшейся во все двери, он подбежал к ней, готовясь хоть стать пылью у ее ног, чтобы не видеть... ее истинного блеска глаз, недобро сверкнувших.
"Вот!.. - она подтащила изнеможенную девушку в черном костюме (очень походящим на мужской, в нем выделялись огромный меч на увесистом поясе, плащ и ткань, покрывающая овалы бледненького худого и доброго личика - его сестру!) - Так если ты не хочешь, чтобы я сердилась; возьми ее меч и убей ее!!... Из ее груди тогда и появится лунный веер; я прощу тебе все, буду любить тебя... еще сильнее!!... Ну?..."
Он пошатнулся назад, сосредоточенно и судорожно перебирая, в быстро-страшно удаляющее эхо, фосфоритного вопля, сознания, безмолвно и изумленно внимая водопаду развеселых искорок моментов: как его друзья фальшиво (а в какой-то ведь миг - по-настоящему) признательными развлекали пустенькими забавами; как он дурашливо ("ничего страшного, это лишь ее, прелестная, игра"Подмигивание улыбался и поглаживал растоптанные ею, подаренные им, с робостью и блаженством, розы; как сестра утешала его, украдкой хандрящего от ругани клиентов и циничности "своей маленькой, сказочно-милой, трогательной, куколки", как его "чуть раньшая, но все равно неоценимо-теплая кровинка" пела в детсве колыбельные, играла, дарила неунывающий солнечный лучик жизнерадосности, как…
Как он мог допустить ее смерть? Ужели с сонм друзей и порою удушающего аромата влюбленности стоят непростительного вечного мига пустоты в сердце из-за потери сестры?
Ему было грустно, больно и по-детски слабовольно-страшно; мгновение и он хотел был убежать, повинуясь шороху зловещей ночи, провожаемым диким хохотом того «снежного купидончика, что выше всех облачных строк» и… тихим, грустным-грустным ручейком, преданно догоняющим его, замолчавшие за горизонтом, шаги – это, это было пронзительно-жутко представить!
И его сознание снова спешит окунуться в черные снежинки рассудительности и, наверное, чего-то высоко и заботливо согревающего его спасением от сумерек серо-золотой короны «снежного купидончика»; резко выхватив меч из ножен полуупавшей сестры, он бережно заключил ее в объятия и, быстро отступая от, орущей и мечущей, «куколки», пошел с ней к выходу, чтобы навсегда забыть путь к нему.
«А как же я, любимый?!.. – притворно ахнула та, что еще недавно грозилась навсегда запачкать свое пышное белое платье, несмываемым мерзостью, поступком, - Ты разве не хочешь подарить мне лунный веер, променяв на эту черную дурнушку?!... Каракатица!!...»
«Нет, ты ошиблась! – вдруг, не оборачиваясь, произнес он, еще крепче прижимая к себе, гладя, тихо похныкивающую от потрясения и дрожащую, сестру, одной ногой уже готовясь решительно и бесследно разрушить, в памяти, путь к «белоснежному купидончику» - И я тоже ошибся, чуть не лишившись себя и не проклиная от этого все!... Я бы захотел еще сто раз попытаться достать тебе твою безделушку, но… Ни за что не позволю губить из-за нее бесценную частицу самого себя – свою сестру!... Тем более – за отвратительный, притворный фантом твоей любви!... Прощай!... Да не сердись – вот тебе заколка на волосы – это пусть и не лунный веер, зато настоящая!... Носи ее с удовольствием!...».
И он, бережно швырнув заколку к ее ногам, улыбнулся и ободряюще помахал рукой на прощание, не отпуская сестру; тихонько отправляясь к дому и мечтая о том, чтобы больше не покидал своих сумеречно-снежных долин мираж лунного веера…

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 14 апреля 2012 — 16:02
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Дети Реки… Слёзы в глазах

...Тихо-тихо шуршат листья, переливаясь лунными искорками, и цокотом чьих-то невидимых шагов окутывают закат. Какие они тоненькие, веселые, будто ручейки; кажутся совсем знакомыми!
Наверное, потому, что также играют и весело смеются в щекочущих волнах словно бриллиантовой Реки... маленькие мальчики в просторных ослепительно-зелено-голубых рубашечках и с крохотными жемчужными цепочками на озорно всклоченных кудряшках.
То - Дети Речного Царя, которые одни из немногих владеют затонувшими сокровищами Реки, баловаться с ее водорослями и рыбками, плескаться в ее журчащих ниточках.
Только скучно им: Речной Царь день-деньской расхаживает по своим покоям, а прежние друзья быстро докучают и безразлично проплывают мимо.
И выходят Дети ночью на успокоившуюся гладь воды, глядят на кокетливые пляски звездочек, важные ряды лесов, мерцающие огоньки деревень и...
... Что-то тихонько капает в сонные ручейки Реки, робко боясь нарушить тишину праздника ночи, изредка прерывающуюся щебетаньем птиц. То мальчики, казалось, забывшие про жемчужные короны и богатые рубашечки, вспомнили...
...Как тепло горел огонь, убаюкивала трава, радовал каждый миг в одном месте, где так часто заставляли носить воду из колодца или дрова, учить уроки и кормить скот.
Где мало-помалу их очарованность своими радужными секундами, исчезала и нечто, очень темное, но заманчиво блестящее, шептало: "Как же скучно тут, серо... Иди, еще погуляй, подальше..."
...От этого места, в котором не было сапфировых башен и зеркальных, почти живых, картинок, которые были в покоях Речного Царя. Не было столько золотых игрушек и сладостей; столько чудес и друзей и слуг, готовых исполнить любой каприз...
...Почему же что-то не перестает тихо-тихо капать в довольные, всем на свете, потоки Реки? Потому, что в этом месте были самые преданные и любящие люди на земле; чье имя и чьи сердца были священными, загадочными и по-настоящему родными.
Потому, никогда не дать Реке Детям их заботы и не подарить вечное, маленькое солнышко. Оно грустит и зовет к себе, сияя издалека, в глубине того места - дома.... Как же дивно это место, что всегда укроет, защитит и согреет!
Но... лишь его эхо тихо-тихо стучит в холодные воды в чем-то, текущем из глаз Детей Реки, с тоской смотрящих на улетающие ручейки листьев...



За тенью Дракона… Меланхолия

…Притаился рой темно-синих звездочек, сверкающих, словно дивные снежинки. Они с ленивым весельем кружатся у темно-бирюзовой блестящей башни, украшенной вырезанными узорами из вееров и бабочек.
Именно эти узоры являли собою какое-то загадочное явление, обычно беспокоящее жителей далеких восточных земель по ночам, выстраиваясь призрачным дворцом, залитым лунным светом и шелестом деревьев из теней.
В одну такую ночь любопытная девушка Кхой гуляла по саду возле своего дома. И увидела она, что вдали будто танцуют разные девушки в очень красивых и ярких нарядах. Показалось Кхой, что уже где-то видела она эти изящно развевающиеся, будто искристая радуга, в плясе длинные рукава и шали, только где, не могла вспомнить.
- Стойте! – закричала она девушкам, казалось, не перестающим танцевать и… удалиться за горизонт. – Подождите меня!
И доверчивая Кхой побежала за ними. По пути ей попалось маленькое разбитое зеркало, которое засияло тревожным, темно-радужным цветом. Девушка, торопливо подобрав складки платья, осторожно подняла его и протерла шелковым рукавом, словно пытавшегося затянутся мелькающими паутинными масками и темно-туманными змеями. Зеркало прояснилось и вдруг заговорило человеческим голосом без остановки:
- Добрая девушка, не иди вслед за группой танцующих!... Они заманят тебя в ловушку, полную веселья, сказки и сладостей… Но, повторюсь – это все капкан, не иди за ними!... Уже столько все это погубило стольких девушек, добрых, красивых… как ты, отправило в лапы злого и таинственного Дракона!....
- Спасибо тебе за совет, зеркальце! – охотно воскликнула Кхой и, бережно уложив маленького блестящего необычного советчика в густую траву, отправилась было домой, но, подходя к низенькому дому, подумала: «Как же я могу просто идти домой и безмятежно окунаться в привычные забавы, когда услышала такие страшные вещи?!… Если каждый, как почти я сейчас, укрепится в мысли, что все страшное его не касается, он может продолжать спокойно жить; когда кто-то мучается у Дракона… Интересно, можно ли победить его?... Рискну!»
С такими решительными мыслями Кхой поправила платье и вышла из дома, и, припомнив, в каком направлении удалились странные танцующие девушки, храбро устремилась туда. На дороге перед ней вдруг встал восхитительный веер, в котором как будто играли ленточками маленькие куколки с приветливыми улыбками и в пестрых кимоно.
- Поиграй с нами, и мы подарим тебе водопад, в котором льется золото белого снега, жемчужины и алмазы! – наперебой кричали они девушке, прихорашиваясь и предлагая ее взору холсты с ослепительно-яркими картинками, изображающие пагоды роскошных дворцов, дурманящие ароматом розовые облака садов, восхищающихся юношей, завидующих служанок. А среди этих картин внезапно замелькало аккуратное круглое личико Кхой!
Ей вдруг показалось, что все эти веселые песенки куколок и, будто кривляющиеся густотой, краски холстов были только зловещим рыком Дракона, завораживающе сверкающего глазами, жадно извергающего пламя и нетерпеливо скрипящего когтями в ожидании новых наслаждений от мучений своих жертв. Интересно, как можно его победить?
И Кхой смело, выкрикнув куколкам: «Я бы с радостью поиграла с вами, но мне некогда!», ринулась к его логову, сиюминутно рисуя в воображении то темную пещеру в форме мистического замка, то лес с заманчивым эхом колоколов и колышущимися на голых ветках темно-красными и черными лентами.
Каково же ее удивление было, когда перед ее глазами, среди теней словно деревьев и беседок, залитых лунным светом, как-то непросто заиграла темно-бирюзовыми искрами башня, к которой вел ряд почти бесконечных, продолговатых и широких ступенек. На них расположились два парня, очень похожих друг на друга, с устрашающе разукрашенными лицами, в нарядах и небрежных повязках, играющие в кости на дощечке, изображающей волшебную кристально-голубую птицу.
- Хочешь выиграть эту дощечку? – спросили они, как один, завидев Кхой.
- Простите, нет!.... – вежливо ответила та и, приметив на поясах у парней увесистые дубины и ножи, смекнув: «Быть может, это охранники башни Дракона?», робко попросила: - Пропустите меня, пожалуйста, к башне!
- А ты даже не представляешь, какие веселые подружки тебя ждут, если ты выиграешь эту дощечку!... Смотри!... – упрямо продолжили парни и, вынув из пояса дубины, принялись отбивать ими такт о ступени.
И внезапно на дощечке закружилась в танце, подобно феерической разноцветной пташке,…светясь неясными контурами, шелестя и размашисто играя лентами и рукавами, девушка в короне, неприветливо хмурясь, усердно и буквально дико выкрикивающая нараспев слова на, почти незнакомом Кхой, языке. Миг – и стремительно танцующую окружили и другие девушки, такие же – светящиеся, в радуге нарядов и злостном блеске глаз.
- Взять ее! – неожиданно крикнули стражи и вслед за группой непонятных девушек кинулись на свою гостью.
Но отважная Кхой не испугалась: она ловко увернулась от, все танцующих, под пленяющую музыку, созданий, словно норовивших больно задеть ее длинными рукавами и лентами платьев; без испуга оттолкнула их от себя и легонько ударила, отбиваясь, отпихнутых парней, спеша к, неспроста переливающейся стеклянно-зеркальными бликами, смеющейся гулко чьим-то жутким голосом,… дощечке!
Девушка с силой стала на нее ногой и тотчас ощутила, как от нее, жалобно охнувшей, побежали трещины, и стража и замершие девушки с злобным вскриком растаяли. И Кхой поспешила к башне, будто притягивающей легкими переливами, ударяющихся друг от друга на ветру, сапфировых бусинок занавеса, из-за которого лилась завораживающая девичья, щемяще-красивая, песня.
- Надо спешить, уже близко дыхание пленниц Дракона! – сказала сама себе девушка и еще стремительнее побежала к занавесу.
Приподняв его, она замерла от шока и, быть может, испуга: повсюду, со, почти скрытых за кисеей переплетений мутно-переливающихся синих лент, тьмой, стен на нее глядели окаменелые глаза как-то странно замерших девушек, с неестественно бледными лицами и прическами, в, совсем не знакомых для Кхой, нарядах, из-под которых выглядывали грубо порванные настоящих, длинных шелковых поясов, ленточек, рукавов, юбок; фантастическим образом, привязанных за пучки стальных цветов стен шелковыми лоскутками.
Их неподвижный ужаснувшийся взгляд мрачно освещали, утонувшие в полумраке фонари, с намалеванными кривыми рожицами; их руки, талии, ноги держали почти невидимые…руки без тела, отливающие черным блеском золота, придавая им неестественные позы.
- Кто посмел с вами такое сделать?! – прошептала Кхой, потянувшись на цыпочках, чтобы потрогать пальцы привязанных девушек – они были холодными, словно грустно улетающий снег. Поглядев на их лица, зачем-то наспех украшенных иноземным стилем, девушка почувствовала, колющую сердце, жалость к мучительно-застывшим жертвам Дракона.
- Я освобожу вас!... Чего бы этого не стоило! – отчаянно крикнула она в пустоту, оглашаемую только сильно искаженным и хриплым шепотом соловья и стуком капель, после – рыком какого-то огромного и страшного существа.
Кхой, не дрогнув, отыскала глазами острое копье и, поспешно взяв его, приготовилась сразиться с Драконом. И вот он вышел, тяжело и чинно гремя хвостом и царапая когтями воздух, как-то однообразно раззевая пасть и заливаясь пронзительным ревом, сверкая маленьким огоньком, почему-то не вырывающимся наружу и не поражающим незванную гостью.
Девушка не замедлила усердно ткнуть копьем в центр, усеянной острыми, кровавыми зубами, пасти, клацающую и механически потряхивающуюся из стороны в сторону.
- Ай!!... Что за мерзавец ткнул в меня копьем?!!... – вдруг пронзительно визгнул мужской звонкий голос, отчего, мерцающие фосфорическим магическим светом, глаза Дракона потухли, а сам он зашатался и рассыпался на мелкие кусочки.
Из них выкарабкался юноша в причудливом, по мнению Кхой, заморском головном уборе, украшенном узором из, насмешливо улыбающейся, маски, ослепляющей тем грязно-рубиновым огнем, что совсем недавно пытался вылететь из рта Дракона. Оглянувшись по сторонам, юноша с оживившимся взглядом отыскал маленькую фигурку Кхой.
- Не хочешь ли примерить модные одежды, которые носит весь мир? – с притворной любезностью обернулся он к ней, - А потом, настоящей красавицей отправиться со мною на лучшие балы мира… Где ты будешь кушать сладости, танцевать, иметь кучу поклонников и быть счастливой!... Хочешь?
- Я знаю, что ты говоришь неправду, хитрый Дракон! – с отвращением отошла от него та, заслоняя собой подвешенных девушек и указывая на них с еле скрываемыми слезами, - Ты меня погубишь и превратишь в такую же несчастную замершую, как они!... Зачем ты порвал им наряды и разукрасил в нелепые чужие убранства?!...
- Да потому, что я хочу, чтобы меня никогда не окружал кто-нибудь, кто не из моего народа!... Но, знаешь… Такую смелую милашку я пощажу, охотно пощажу и подарю все, что она захочет!... Только, по-хорошему прошу, оденься в такие же «убранства» и соглашайся уехать со мною из этой скучной, дремучей земли!...
Кхой поглядела на нож, спрятанный в его руках и хищную улыбку и, переживая нестерпимый, сводящий с ума, страх, хотела было подбежать к нему, униженно поклониться, согласиться на все, чтобы лишь прекратить накатывающий рой ужаса и безумия, щиплющий ее режущим льдом; но…
Она со спасительным и живительным теплом вспомнила дивные колыбельные мамы, чудные игрушки, смастеренные папой, рассказы дедушки о героическом прошлом ее Родины, натруженные руки бабушки, без устали прядущие тонкий шелк; тихое журчание солнечных ручейков ее страны, изумрудные горы и холмы, душистые травы и листья тихих лесов; дух волшебных черно-белых кружащихся рыб, лунной собачки с веселыми глазами, грациозного журавля, охраняющих свет и радугу стран, подобных ее родной!
- Нет! – воскликнула она, смело откидывая от себя, поднесенный незнакомцем, поднос с драгоценностями и яствами, - Я уверена, и наши народы интересны, богаты и… достойны жить!... Знай это!
И после этих слов, пронзительно и гулко вскричав, юноша исчез… навсегда, за кружащимися листиками теней и солнечными снежинками, собирающиеся в радостные поющие голоски и гербы стран, которые так были близки той, в которой жила Кхой.
Девушка с изумленно-восторженным видом наблюдала, как рассеивается навек башня, бездонные ступени, лунные беседки, уступая светлой-светлой поляне, беспечному щебету соловьев и свежему дуновению ласкового солнышка.
Как девушки неслышно плюхнулись с высоты стен в мягонькую перину цветов и, удивленно-радостно заморгав глазами, засмеялись и, беспрестанно благодаря Кхой за освобождение от «ужасного плена самого страшного из Драконов», срывая с себя иноземные наряды, кружась вместе с ней по поляне в танце и делясь сорванными огромными зонтиками роз, астр, гвоздик…
Вдоволь погуляв, они поспешили домой, по-дружески трепетно взяв за рукав и свою спасительницу. А в родных краях жители с криками и воздушными змеями счастья встречали «пропавших когда-то без вести, бесценных для родных и друзей, родной деревни, девочек» и на разные лады благодарили горячо Кхой, щедро сыпля подарками и угощениями; даже устроив праздник с музыкой, танцами и гостеприимным пиром.
Только младшей сестре Кхой – Сойи было не до шуток и веселых песен праздника, все завидовала она сестре и злилась.
- А вы уверены, что Дракон убит? – едко осведомлялась она у знатных лиц деревней, - Может, она просто собрала своих подружек, наврала про победу и пришла к вам на праздник, чтобы получить подарки и вкусные яства, поплясать и погорланить песни, прихорошиться для собравшихся парней!...
- Ну что ты, малышка? – ласково обняла и погладила по голове сестру Кхой, - Дракон действительно больше не будет нас пугать и мучить!... Неужели ты мне не веришь?.... И думаешь, что я только из-за «подарков» освободила девушек?....
- Не знаю! – буркнула Сойи, надувшись и отвернувшись, - Но… Я тоже хочу быть героиней, чтобы меня все хвалили, угощали и любили!... Куда ты отправилась, чтобы якобы победить Дракона?... Покажи! – грубо дернула она девушку за рукав.
- Маленькая, оставь эту глупую идею! – поспешно поцеловала ее Кхой, усадив на колени, - Хоть Дракона больше нет, там может быть опасно!... Не ходи туда, мы все и так тебя любим!...
- И отлично, что там опасно! – торопливо осеклась та и, неприятно дрыгая ножками, слезла с колен сестры, - Покажи, где это место, я все же хочу убедиться, что Дракона нет!!!... Немедленно!!.... – капризно прикрикнула она, краснея от ярости и скривив крошечное личико, - Или я не буду кушать угощения и веселиться на празднике!...
Кхой вздохнула и, аккуратно с любовью потрепав сестру по щечке, предупредила: «Смотри, не задерживайся, ведь скоро настанет холодная и темная ночь; возвращайся поскорее, если что, зови меня как можно громче!...». Затем она проводила глазами ее самоуверенную фигурку и медленно, рассеянно вновь окуналась в искристый шум увлекающего праздника.
А Сойи все шла и шла, горделиво думая: «Почему это я должна кого-то звать, если хочу сама быть героем?». По пути ей встретилось маленькое зеркальце, заманчиво мелькнувшее крупной звездочкой зари. Девочка, бездумно прошла мимо, улыбаясь, вновь объявившимся, теням деревьев и мутным лунным беседкам.
Зеркало прояснилось и вдруг заговорило человеческим голосом без остановки:
- Добрая девочка, не иди вперед!... Заманят тебя в ловушку, полную веселья, сказки и сладостей… Но, повторюсь – это все капкан!... Его оставили испепелившиеся лапы злого и таинственного Дракона!....
- А ну тебя! – резко отрезала Сойи, отпихнув зеркало и топнув на нем ножкой, и стремительнее пошла вперед, упоительно думая: «И хорошо, что Дракона нет!... Я приду к нему в «капкан», съем все сладости, повеселюсь в сказке как следует!... А Кхой ничего не оставлю, вот будут меня чествовать за это!... Даже лучше чем сестру, ведь тогда я, в отличии от нее, буду настоящим героем!...».
Она весело пошла вприпрыжку, легкомысленно напевая песенку, совсем не обращая внимания на, недобро сверкнувший, туман в листьях теней деревьев. На дороге перед ней вдруг встал восхитительный веер, в котором как будто играли ленточками маленькие куколки с приветливыми улыбками и в пестрых кимоно.
- Поиграй с нами, и мы подарим тебе водопад, в котором льется убаюкивающие песенки, качающие облачка и карусель из звезд! – наперебой кричали они девочке, прихорашиваясь и предлагая ее взору холсты с ослепительно-яркими картинками, изображающие колесницы с запряженными радушными тиграми, горы мягких игрушек всех цветов и размеров, каруселей, нарядов. А среди этих картин резво кружилась в танце хрупкая головка Сойи.
У нее в ушах тут же зажужжали пчелки радости и запорхали бабочки неги, она мигом потянула маленькие ручки к почти реальным удовольствиям с истерически-настырными криками: «Дайте мне, дайте!!....». Но куколки, царапнув коготками, только прошипели смехом и растаяли.
Девочка обиженно хныкнула, рассерженно придавила ножками тянущиеся к ней ласково лунные травинки и пошла упрямо-порывисто дальше. Перед ее глазами, среди теней словно деревьев и беседок, залитых лунным светом, как-то непросто заиграла темно-синими искрами пагода, к которой вел ряд почти бесконечных, продолговатых и широких ступенек.
На них расположились два парня, которых нельзя было отличить друг от друга, с устрашающе разукрашенными лицами, в нарядах и небрежных ремнях с безвкусными бляхами, играющие в карты на дощечке, изображающей волшебную кристально-янтарную ящерицу.
- Хочешь выиграть эту дощечку? – спросили они, как один, завидев Сойи.
- А вам какое дело?! – рявкнула девочка, насупившись.
- Ты даже не представляешь, какие веселые подружки тебя ждут, если ты выиграешь эту дощечку!... Смотри!... – упрямо продолжили парни и, вынув из пояса дубины, принялись отбивать ими такт о ступени.
И внезапно на дощечке закружилась в танце, подобно феерической разноцветной пташке,…светясь неясными контурами, шелестя и размашисто играя лентами и рукавами, девушка в короне, льстиво улыбающаяся, усердно и буквально дико выкрикивающая нараспев слова на, пугающем, неизвестном девочке, языке. Миг – и стремительно танцующую окружили и другие девушки, такие же – светящиеся, в радуге нарядов и весело-хитрыом блеске глаз.
- Взять ее! – неожиданно крикнули стражи и вслед за группой непонятных девушек кинулись на свою гостью.
- Как, все на меня – одну и маленькую девочку?!!!... Вы не имеете права!!!... Вас накажут, если вы пальцем меня тронете!!...– возмущенно запищала Сойи, труся назад, чтобы спрятаться за почти прозрачными беседками.
Но, как девочка, не пыталась убежать, спрятаться, трусливо отбиться, смеющиеся и танцующие девушки настигли ее и, бесцеремонно щекоча, одним прикосновением ножей самодовольно гикающих и тычущих в Сойи пальцем, парней, превратили ее… в такое же творение – неясно сияющее контурами, испуганно озирающееся на себя и с ужасом отмечая взглядом, как по неведомой мистике, махающие в танце руки и быстро мелькающие в бешеном плясе ножки.
Танцующие с победоносными выкриками и пением увели ее вглубь леса из теней деревьев, печально провожаемые молчаливыми пустыми глазами беседок, утонувших в тумане, гуле колоколов, капель, треска ночных птиц и чьих-то шагов.
То искала свою сестру Кхой, быстро покинувшая новых подруг и веселый пир, осознав, что не может просто так услаждаться аппетитными яствами и, окунающими в облачка радости, песнями без родных, всегда любимых, пусть и порою вредных, глазок Сойи рядом. Девушка все звала ее, заглядывала в опустевшие беседки, темные, густые ветви деревьев, но сестры простыл и след.
И, вдруг, поднявшаяся луна донесла издалека эхо исчезающих танцующих творений, в искристом хаосе которых Кхой, с болью узнала вынужденно-затуманеный, счастливый голосок девочки! Она сорвалась с места, побежала с протянутыми руками и тревожными окликами к миражу, казалось бы, близких шагов сестры, но…
Ничего ей не оставалось делать, как уныло вернуться в деревню к пирующим друзьям и новым подружкам, дрожаще-нехотя окунаться в привычный шум праздника и тоскливо глядеть на рой темно-синих звездочек, сверкающих словно дивные снежинки, уносящих веселые нотки сердечка Сойи…


В глазах лунного тумана… Любовь...

…Медленно гаснут огоньки. Наверняка, многим прохожим уже они казались подозрительными, зловещими, шепчущими устами трусливых старух и чопорно-насмешливых мужей: «Ночью летало себе все, незвано над городом, Существо…»
…Оно с легким и весьма беспечным наслаждением махало медленно крыльями, разминая их, и оглядывалось по сторонам, прищуриваясь к башням с тонкими кованными узорами на конце и к, почти скрывшимся, звездам. Существо с негой вздыхало ночной воздух, зная, что с первыми лучами солнца он рассеется за пылью и плаксивыми серыми тучами шумного города, все подозрительно косящегося в его сторону, отмечая… каменные острые когти и, казалось, взъерошенную мелкую шерсть на спине. Быть может, оно уже с тоской думало, что устало прятаться от зари, чтобы не проглядеть ушедшей луне тоскливо вслед неподвижно-каменным взором до ее возвращения…
Как же ему упоительно, убежав от лучей рассвета в свой темный, чуть пошатнувшийся и охваченный паутинной, замок среди, вечно мерцающего вечерними светлячками, леса; поить, одним взмахом лап и скользко-чешуйчатого хвоста, крыльев, птичек и лесных зверей (они за это убаюкивали Существо песнями и играли с его добрыми и заботливыми, сильными движениями)! А потом выводить из водорослей и жемчужин узоры для сорок-кокеток, которые рассказывали за это обо всем на свете, треща и перебивая друг друга.
Существо же скучающе вздыхало, с холодящим ужасом осознавая, свое тревожно стучащееся в дверь света, от одиночества, сознание, лениво отмечая, самоотвержено-защищающим всякого слабого и по-чистому-робкого, взглядом резвящихся в ручейках зайчиков и мишек, грустно запоминая всякую мелочь из рассказа черно-белых пернатых трещоток про то, как: «В городе снова кого-то услали в далекий край, без возврата, потому, что королю не понравилось его скромно-дрожащее послушное лицо; как недовольный купец снова так ударял свою служанку по щекам, что они у нее припухли и покрылись кровавыми трещинками; а нищий старик, с болью отмечающий безразличное проходящее лицо щеголяюще-сверкающей знати, терпит укусы собак, пытаясь ласково уговорить их, более милостивых, уступить кроху хлеба (пренебрежительно выкинутой какой-то подозрительной спутницы проходящего)…».
Оно с испугом и сосредоточенно-судорожно собирает, разлетающиеся щемяще, туманными листиками, капли рассудка после услышанного и с укрепляюще-облегченным вздохом отмечает закат (ему пора напоить бедного, пролить потоки справедливости на гордого и жестокого), решительно-теплым шелестом, на прощанье, вскинутых крыльев проливая на своих, разочарованно-с тихой элегией приготовившихся верно ждать, маленьких лесных друзей непроницаемую стену из волшебного дождя...
И вот снова грозно-торопливо шипящими во тьме стрелками, мчится с гулом колоколов и треском грозы Время, пришпоривая Существо отряхнуть от себя закравшиеся тени и спешить облететь город до восхода солнца, пока его не обнаружили, суеверно-вечно готовые предательски трусливо и глупо завизжать, жители; а также - хаос призрачно-черных хихикающих цветов, больно и бесцеремонно не устававшие царапнуть неожиданно его, несмотря на устрашающее рычание и мнимо-кровожадный яростью блеск глаз. Их владелец беспокойно-выжидающе ждет рассеивание сумеречной дымки, чтобы понять, не наваждение ли это и луна все еще как-то многозначительно-кокетливо подмигивает ему своим снежнно-стеклянным глазиком…
…Он неожиданно опускает Существо на каменные плиты мостовой, ведующую к воротам города (буквально при выходе из леса), разлив необычно-дивную мелодию вокруг; оно вслушалось (то приближались испуганные, стремительно-осторожные шаги). Оно обернулось на этот, заманчиво-таинственный, словно шепот, и… изумленно встретило собственное Сердце (как странно, скорее, думалось ему, что оно пришло так тихо и негаданно, маленькой бледной девушкой; что, едва завидев, трепетно-заинтересованно, вытянутую шею Существа, звонко ойкнула и поспешила спрятаться за камнем, с весомым страхом понимая, что убежать ей некуда, никто даже не проходит мимо, не услышит, а неясное создание с мощными крыльями и тяжелыми лапами неслышно приближалось, любопытно принюхиваясь к подолу ее платья).
Ночь мимолетно рассеяла слепо барабанящие капли, оставляя только непонятный гул, вдали от утихающего ветра, сияние, беспорядочно-суетливо, подлетающих к земле бабочек луны; это словно мягкой синевой уносило испуг и опасения Сердца Существа, с радостным восторгом прикоснувшегося к его спокойной приветливой шерстке загривка. Звездочки с будто завистливым миганьем искристых ресничек отмечали, как Существо аккуратно-вдохновенно окружило его почти невидимым серебристым фонтанчиком с теплой и, естественно так сладкой, водой, без стеснения делясь увлекающей игрой обитающих там алмазных рыбок, приятно щекочущих хвостами.
Что за странно-долгожданный, дивный миг ощутило оно (девушка совсем не кричала ему: «Уйди!!... Кто-нибудь, уничтожьте этого монстра!!..», не смеялась над ним, а просто тихо сидела в тени его могучего огромного, в неге опустившегося на, отливающую фиолетовыми облачками, траву, тела)? Существо впервые слышало, как тоненько поет его Сердце, плетя изысканный венок из феерических, зеркально-светящихся, травинок ночи, и… ему вдруг захотелось, чтобы она не имела конца.
…Все ему казалось живительно-согревающим, словно как ласково гладящим по голове, невыразимо-приятно задевая торчащие, с крупными кисточками, уши – песня ночного, переливающегося луной, леса, тоненькое, загадочно-словно давно знакомое, создание с черной гладкой головкой и необычной глубины сапфира глазами; в которых отражался его собственный, задумчивый (почти околдованный ею) взгляд, как-то, с колко ноющей досадой, встретил мелькающие, в направлении к ним, огоньки и бесцеремонный, рассерженно-яростный, ор: «Где это крылатое чудовище?!... Оно заманило ту, которая принадлежит мне!!... Схватить его!!!... – Мы расправимся с ним, не беспокойтесь, мало оно детей наших похищало и кровь выпивало?!... – Девку ко мне (теперь-то она от меня не убежишь!), а чудище, пытавшее ею завладеть – на костер (его камни не возьмут и виселица, а в воде оно не тонет, только управляет ею)!!!...».
И Существо ринулось навстречу подбежавшей толпе мужчин и женщин с кисло-озлобившимися лицами, отчаянно загораживая собою от них туманно-единственное, бесценное, что у него есть – Сердце (с почти прозрачными слезами наблюдая, как оно дрожит всей фигуркой и растерянно-робко отталкивает побелевшими хрупкими ручками, с удовольствием нахлынувшую на него, толпу). Пришлось Существу применить вихрь ярко-малинового льда и, немного удушливого, грязно-желтого пара, чтобы отвлечь налетчиков и подтолкнуть его к показавшемуся, по его пронзительному реву, замку, который терпеливо скрывал непроницаемый магический дождь...
…Оно не думало вызывать его для своего спасения, когда массивные веревки сжимали ему лапы и крылья, а языки пламени неумолимо-безвозвратно грозились завертеть в своем страшном плясе. Ведь ему… было привычно то чувство, что оно каменной статуей возвращается на свое место, сильно почерневшей и поцарапанной пиками горожан, восторженно орущих в тот жуткий миг: «Огня, только огня ему, страшиле хвостатой!!!...»; ему не больно больше, несмотря на побитые контуры широкой, застывшей груди, ведь…
…Существо знает, где-то там, в мистически-тихом и добром лесу, его друзей, зверушек и птиц, никогда не бросит его, такое тоненькое, дивное; удивленно озирающееся на, бледно-радужные, ручьи вечного дождя замка, поразительной глубины, глазами, всегда усыпляющее его своим, словно близким, голосом, Сердце…

Тема закрыта! Продолжение в теме проза - 10
Тема закрыта!

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
« Стихи и проза »

 
 
Сейчас эту тему просматривают: 1 (гостей: 1, зарегистрированных: 0, скрытых: 0)
Все гости форума могут просматривать этот раздел.
Только зарегистрированные пользователи могут создавать новые темы в этом разделе.
Только зарегистрированные пользователи могут отвечать на сообщения в этом разделе.

 Похожие темы: проза-9
Темы Форум Информация о теме Обновление

RSS 23.02.2018 - 13:36
© MAGIC STUDIO 2008-2015
Все права на материалы принадлежат их авторам! При копировании ссылка на первоисточник обязательна!
18+ ВНИМАНИЕ!
Материалы сайта могут содержать информацию, относящуюся к категории "только для совершеннолетних".
[Script Execution time: 0.2469]     [ Gzipped ]