SuperVox - музыкальный проект в стиле 80-хSuperVox - музыкальный проект в стиле 80-х

Здравствуйте, Гость ( Вход | Регистрация )



 
> проза-5
Поиск в теме | Версия для печати
Антон Администратор
> 28 августа 2011 — 01:29
  [Id]



Администратор
SuperVox
Magic Studio


Покинул форум
Сообщений всего: 3129
Дата рег-ции: Авг. 2009  
Откуда: Нижний Новгород
Репутация: 8





Продолжение темы "проза - 4.

-----
Музыкальные композиции проекта SuperVox - OnLine
Номер счета для помощи проекту в системе Яндекс Деньги - 410012024389080.
4325185 ICQ, я всегда на связи, пишите.
top
gaze
> 28 августа 2011 — 01:29
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Неушедший закат Растерялся


Он – в нашем окне, чрезвычайно красив уходящими красками дня. Но, порою, в заботах и мечтах мы не оборачиваемся на него, а стоит взглянуть – и понять, что небо, теперь отливающее розовыми и фиолетовыми прекрасными тенями, когда-то было черным…
Не от древности и усталости терпеть шум и время от времени проплывающую глупость; а от дыма фабрик, чем-то очень быстро пленивших королевские дворы и, с их милости, процветавшие по всем странам.
Они смаковали удобство от карет, над которыми уже не потели месяцами группа кузнецов, от платьев, от которых не слепли глаза у коллектива портных. И краски искусства оттеняли теперь каким-то… химическим цветом; и мысль человека как-то странно и… торжественно облекалась в четкую печатную статую, для воздвижения которой требовались, не месяцы упорного труда рассуждений, а… считанные минуты, и порою – секунды!
А кто, как ни короли, знали в них толк. Драгоценных секунд, по их мнению, было достаточно, чтобы успеть напустить туман на важных заморских гостей, укрыться хитростью и ослепительным блеском жемчугов от недовольства крестьян и простых жителей; провести насыщенно день и ночь, присвоить себе модную собаку, платье, … невесту.
- Но мы не можем взять в невестки простолюдинку! – сокрушались король и королева, глядя как их упитанный, капризно надувший губы, сын снова отвернулся и упрямо глядел в окно. – Это же опозорит нас перед другими королевствами!...
- Я не хочу ничего и слушать! – раздраженно крикнуло на отца и мать Их раздраженное Высочество. – Либо в ближайший срок она поселится во дворце и вскоре выйдет за меня замуж, либо… Я снова убегу к помешанным разбойникам!... Решайте сами, да побыстрее!
С этими словами принц нервно вскочил и, ни слова не говоря, направился к себе в покои; а король с королевою вздрогнули – только недавно они сходили с ума от горя и разыскивали безуспешно сына месяцами, после – в ногах валялись у шайки бандитов, вымаливая вернуть его у разбойников, славившихся неуравновешенно-опасным нравом.
Они готовы были снова отсылать своих лучших стражников и гонцов, лучшие сокровища в качестве подарка новой семье, терпеть все унижения со стороны других королевств ради выполнения желания сына и его безопасности; и вот снова…
Стучат копыта усталых до безразличия лошадей, несущих массивную карету с… маленькими железными человечками, смешными железными нитками и стеклянными огромными каплями. Все это ужасно пугало Жанну: она ощущала, что железные человечки дело рук машины и какого-то нехорошего, черного желания общества освободиться от привычного.
Совсем обычным делом было и то, что по-прежнему разгуливали, едва ли не перещеголивая солнце, придворные дамы, играя напыщенно веерами, и не мигающе красуясь перед… крепкими, немного лоснящимися от душной модной одежды, аристократами, чинно хвастающими новыми оружиями и ленивыми конями.
А за их громким гарцеванием было едва, но щемяще видно, как скулят побитые собаки и тихонько ежащиеся от холода коты с липкой шерстью, бегают едва заметно тощие и беспрестанно вздрагивающие от голода и болезней крысы, голуби, вороны.
Они-то знают, что такое свалка успевших забыться завтра напитков, булочек и статуэток! Кому, как не им, известно тихо, что когда-то неуклюжие слепые черви поселятся на потускневших жемчугах, а комки грязи после дождя в один день покроют блестящие монеты.
И эти деньги, потресканные и ржавые, испачканные и тусклые, мелкие, вышедшие из моды, старательно отыскивали в хламе и пыли улиц нищие. Как все же больно было Жанне наблюдать их дрожащие движения рук, изъеденных комарами и ранами, синяками и язвами, их помутневшие, от едва заметного солнца лучин, глаза, с ужасом осознающие приближающиеся…безразличие к ним, даже к слезам, незаметно капающим после очередного гордого отказа в милости кривляющихся вельмож и удрученного вида рабочих фабрик!
Само слово «их работа» теперь звучало для Жанны ужасающе: это было не по-доброму – стык королей, нищих и рабочих, это означало перемену, может даже – темное небо, все неумолимо затягивающееся тучами… Вот и первые капли – вдали настырно зазвучал хохот аристократии, неподалеку пугающе доносилось эхо колоколов фабрик, а совсем рядом – чья-то теплая и щемящая дрожь.
Жанна тотчас поспешила на ее скромный зов, столь светлый среди пустых толпою улиц застывшего города, жадного до нового. Она увидела хромого старика с белоснежной сединой и глубокими порезами по лицу. Он, не имея почти одежды, робко жался к какой-то, в голос подвывающей от душащего безразличия вокруг, дворняге.
Она радушно завиляла хвостиком, почуяв живую душу – Жанна быстренько и незаметно побежала в дом, чтобы не разбудить старика, после - выбежала с теплым полотенцем и большим куском пирога, который немедленно был разделен на две части. Одна была ласково кинута дворняге, вторая украдкой уже покоилась в руках старика, когда Жанна хотела пойти к себе в дом, от накатывающей сырости погоды и обещания вышить сорочку для кузины, которой короли, под предлогом «милостиво наказания за возмутительную роскошь в быту трудящейся» парализовали руки.
Они, старческие, сухие и тонкие, внезапно поняли – есть еще кто-то, кому не безразлична чужая жизнь. И он – такой юный, заботливый, такой чудной и… милый, теперь снова запирает неряшливую дверь, покинув все суеты. От драмы всего этого сам собою вырывается скромный крик:
- Не оставляй меня!
Жанна обернулась и, еще раз осознав темноватых подозрений преждевременного замысла, накинув темный шерстяной плед на белую рубаху, успевшую уже немного намокнуть, опустилась на колени рядом со стариком, спросив виновато и ласково одновременно:
- Что дедушка, тебе плохо одному?
Могла ли она представить, какую иногда пустоту вызывает это простое обращение. И, неожиданно, снова вспомнила… саму себя, в период разочарования в смешенном водовороте – она так же, как и старик, тихонько была за шиворот оттаскиваемой от привычных радостей, все же с надеждой озираясь на время; анализировала и сильно жалела об одном – все неумолимо движется, и ее ход тоже; остановить его преждевременной трусостью – тоже… страшно! Как это смешно – иметь радость от положения и так сильно желать об его исчезновении…
Уход краткого дождя снова усилил черные и незаметные пятнышки грусти и старика, и Жанны: что она может дать такому простому, по-своему волшебному и бесценному дедушке? Деньги, еду, ночлег? Казалось, это и могло облегчить его состояние, открывающее внутренне все пути к подвигам; но он желал другого, и так сильно пытался сказать это взглядом, что, будто, это было в силах маленькой и хрупкой Жанны. Но что именно?
- Что, хороший? – жалобно сказала она, осторожно беря за руку старика, чтобы поддержать и увести от холодной ночи к себе в дом – это она могла сделать.
Но… Мелькали зловещие сумерки, цокот умащенных копыт, огни, словно жадно ищущие блестящими глазками что-то, да еще и колокола фабрик, выдающих все, что принадлежало тишине – мысли Жанны.
- Куда ты торопишься, счастливица? – фамильярно осведомились, подъехавшие на конях, стражники. – Иди лучше, прихороши личико и садись к нам в седло.
- Ноги есть, и они пока не нашли путь! – мудрено отрезала та, чувствуя сжимающимся сердцем что-то дурное в вечернем хаосе такта, стука машин фабрики, плачущего воя бездомных собак шороха и блестящих бокалов аристократов. – Потому я не знаю, считать ли себя счастливицей?
- Конечно, считать! – стражники переигрывали наглостью в голосах. – Ведь ты – невеста принца!... Садись в седло, Ваше будущее Высочество, пока мы не проявили неслыханную грубость по отношению к Вам и сами не затащили в него!
- Я пойду пешком! – паломническим тоном смирно ответила девушка, бережно поддерживая старика под руку. – Лучше отдайте лошадь для этого почтенного человека!...
- Виселица по этому несносному бездельнику плачет! – резко фыркнули стражники и уже приготовили копья, чтобы ударить несчастного дедушку по, обезображенной незаживающими следами от ударов копий, спине.
- Это мой приказ! – вынуждена была временно подчиниться их правилам Жанна, смело загораживая старика.
Стражники пожали плечами, и один из них лениво и небрежно уступил лошадь дедушке; второй насмешливо и недоуменно наблюдал, как ее берет под уздцы Жанна и сама, не жалея худых ножек, ступает по битому стеклу, камням и грязи.
Она неслышно притаилась за выбеленными мраморными статуями и роскошной люстре, усыпанной алмазами, подобранными специально к ее приходу. Также зала блестела золотым полом и тремя бархатными тронами, на которых пытался удобнее расположиться принц.
- Вот и она, как приказывали! – безразлично гаркнули стражники и удалились.
- Как я тебя ждал! – счастливо воскликнул тот, вскакивая с тронов так резво, словно увидел вдали новую, красивую и преподнесенную незаметно, заманчиво, игрушку. – Я хотел сказать…
- Прежде чем, Ваше Величество скажет то, что оно изволило, - наивно и самоотверженно вдруг парировала Жанна, неловко переминаясь с ноги на ногу среди разбросанных фруктов, меха и драгоценных камней. – Я прошу его о милости: дайте немного денег из Вашей щедрой руки этому почтенному пожилому человеку!
Принц сначала туповато-недоуменно уставился на нее жадноватыми глазами, а потом расхохотался и осклабился, вновь усаживаясь на грани трех тронов:
- Вот поэтому ты мне и понравилась: ты всегда имеешь глупость беспокоиться обо всем давно ненужном!... Пусть он ступает, пока я добр и не приказал его высечь за бездеятельность…
- Но он немощен, болен, одинок! – горячо бросилась к трону Жанна. – Что Вам стоит, Ваша Милость?.... Дайте лишь несколько монет на воду и кусок хлеба бедняку, Вашему верному подданному!...
- … Оставайся у меня жить и выходи за меня! – безразлично продолжал принц, указывая на старика и изредка прибавляя голосу жестокости. – А иначе я прикажу его казнить!... Выведи его подальше с глаз моих и возвращайся, только быстренько!... Я так ждал!...
Жанна была шокирована: она не знала, зачем была нужна вдруг королям; но приказ нельзя было не выполнить: и не потому, что она трепетала перед блеском короны, еле держащейся на усилиях, раздраженной усталости и страхе миллионов.
Ей было жаль старика, жаль было расставаться с его, только согретым вниманием, взглядом, глазами, которые вероятно скрывали в себе всю мудрость и красоту, радость, которую не видно за дворцами и колоколами фабрик.
Они почти насмешливо провожали ее, сопровождаемую еще более постаревшим, после опускания в несносное, вечное одиночество, стариком и напыщенными стражниками. Их копья почти доставали немного взгрустнувшую и все же надеющуюся луну.
Глядя на нее, верил и дедушка, с благовением поглаживающий одеяло Жанны и с трепетом держащем во рту кусочек подаренного ею пирога. Он напоминал, что девушка готова была принять его душу, измученную сожалением обо всем происходящем и казалось, невозможном: о возврате к пониманию труда, ума и красоты прошлого.
Оно уже спряталось за скучными днями, проведенными Жанной во дворце: с первыми лучами солнца принц спешил ее нарядить и привести на одобрительное льстивое цокотание и прицеливание своих приятелей. Затем Жанна с внутренней скукой была направлена к пышнейшему завтраку, за которым придворные дамы делали фальшивые комплименты, запивая свои мысли вином и сладостями, золотом и нежащими мехами.
Но они были только некоторыми ржавыми цепями, единственным свободным глотком в которых было навещание старика, к которому с Жанной приходило светлое небо, с мечтами и надеждами, сеющее рассуждения подобные этим:
- Фабрики дело ведь достойное, но почему они меня так пугают? – спрашивала нередко девушка, спокойно уложившись возле свалки рядом с теплыми руками дедушки.
- Наверное потому, что они шумные и лишены труда человеческих рук? – мудро отвечал тот, благодаря все на свете за минуты, проведенные в обществе Жанны.
- На труд время никогда не обижается! – мягко возражала та. – Мне кажется, это по капризу королей, которым стало трудно просто терпеть для выполнения прихотей.
- Но разве они не умещаются в слабости к еде, одежде, деньгам и пренебрежении к бедным? – грустно спрашивал тот, с отчаянием подчеркивая свое, близкое к последним положение.
- Мне кажется, и они будут услышаны, и.. Вы! – неожиданно утешалась Жанна, с благодарностью глядя на поблекшие глаза дедушки. – Ведь вы добрый и умный, помогите себе этим!... Напишите что-нибудь, так лучше убедить в том, что царит у тебя внутри!...
- Смогу ли я? – краснея, сомневался тот, растерянно глядя на руки, почти не шевелящиеся из-за порезов и ожогов.
- Сможете, конечно!... Я в вас верю! – тихо говорила Жанна, прижимаясь к солнечному сердцу старика и ощущая сказочные солнечные зайчики, исходящие от него.
Увы, она вскоре должна была их покинуть, услышав обеденные колокола на фабриках – следовало вернуться к принцу, неприятно раздражающегося на проявление внимания к кому-то, кроме себя, неистово крича, швыряя дорогими вазами, словно пылинками; постоянно силой удерживая Жанну и невидимо сжимая замок от ее просторных, богато убранных, комнат.
- Я же люблю тебя, волнуюсь! – кричал он, закрывая даже окна в замке, полагая, что и они пропитаны духом ненавистным ему стариком.
- Что плохого в том, чтобы и бедные, пожилые, имели друзей? – с плачем спрашивала Жанна, ломая руки и стремясь выскочить из опостылевшего дворца. – Им же тоже нужно внимание!...
- А мне нужна ты! – твердо и повелительно ставил точку принц и с чувством власти удалялся в покои, оставив свою «маленькую принцессу» на мягких перинах в одиночестве и размышлениях.
Они не давали ей покоя и все оборачивали ее всю на миг, правящий вокруг: на разрастающиеся фабрики, беспечно пышущие дворцы и… эхо речей старика. Он ведь не виноват, не имел силы восстать против законов пребывания в своем мире.
- Как легко и подло такое говорить! – одергивалась Жанна, срывая с себя ненавистные жемчужные платья и надвигая темный простой плед на лицо. – Я маленькая, я слабая, несчастная, вынужденная подчиняться, быть благодарной тому, кто меня кормит, одевает!... Все это исчезает, и только мысли вечны, книги ценны… Как у него дела? Как я посмела бросить его?...
Так она опрометью выбегала из дворца и спешила снова хлебнуть чистой воды успокоения из… общения со стариком: он черпал в лице Жанны радость и силы, вдохновение, он мог просто читать вслух свои, изложенные на бумаге рукописно, мысли; быть с ней и забыть о еде и сне, обо всем на свете!...
А он, несмотря на свое ослепление, под маской пышного и приходящего в бешенство, принца, так жестоко платил Жанне за преданность «милому и доброму, единственному дедушке»: принц даже бил ее, распространяясь всем, что его невеста «последняя продажная и грязная кукла, готовая отдать все, что имеет, дряхлому, нечистому старику».
Девушка, наконец, возненавидела весь этот пафос, и ужимки вообще: она поняла, что без старого, нет настоящего; пожилые – живительное дуновение ветра в стоячий надушенный мир суетных масок, их необходимо помнить, ценить, любить и… Просто помогать и заботиться, хотя бы «ради того, что они тоже имеют душу и простые, тихие просьбы».
- Я больше не прошу, а приказываю тебе молчать!! – неузнаваемо завизжал однажды принц, с наслаждением отмечая, как три недели его невеста тайком покидала замок, чтобы увидеться с дедушкой, отдохнуть от его власти и прихотей. – Я клянусь, если ты не будешь возле меня, как ты обязана; я нареку тебя отступницей от общества!... Слышишь, нареку!.. Не толкай меня на это, ведь я не хочу, чтобы тебя из-за какого-то пожилого нечистого, казнили!... Не ходи к нему!!!.. Я есть у тебя, чем тебе у меня плохо, любовь моя?... Что ты отворачиваешь лицо?!... Смотри на своего Государя!!... Это приказ – не смей к нему ходить, не то я лично тебя казню!!!!
Жанна проглотила это страшное предзнаменование раскола. Необычного, не просто прекращения лживой сказки, про всеотдавающую, самолюбивую любовь… А нечто более страшное и от жестокости, постоянства, какой-то отвратительной настырности, крепнущее – рекомендованный уход от верного отголоска быть с дедушкой.
Что могло быть проще, чем поддаться столь медовому и тихому уходу – тогда можно прожить все радости молодости и умиление зрелости, а потом… снова обернуться старости, снова встретить ее! Только она станет какой-то искусственной, мучащей чепчиками и вертлявыми служанками… А Жанна уже не стыдилась себе признаваться, что лучшей считала старость, мысли, чувства и жизнь… того, «единственного в мире, утешающего и поддерживающего солнышка на земле» - старика!....
Он был неописуемо рад, как свежее дыхание юности, крепнет в нем с каждым днем; он не боится будущего, и счастлив просто потому, что живет, видит Жанну – она торопливо пришла, скинув с себя все, кроме своей простенькой рубахи.
- Здравствуй любимый дедушка! – горячо бросилась она в объятья к, растрогавшемуся от столь теплого внимания к себе, старику. – Наверное, я больше не увижу тебя!... Прости, что вынуждена сказать тебе это, но… Если принц узнает, что я у тебя, он казнить меня (а прежде, наверное, тебя, что ужасно мне осознавать, милый, такой родной и единственный!)… А ты ведь не сможешь жить один, это трудно!... Я знаю, что это тяжело, почти губительно, особенно для таких слабых и немощных, как ты!... Потому я говорю…
- Я не немощен! – шокировано ответил старик, обжигаясь слезами от услышанного. – Мне всего лишь пятьдесят, старым меня сделали короли, все напивающиеся соков всех, подобных мне, кропающих на фабриках и свалках… Но я буду жить, буду писать, все… что ты мне говорила!... Я сохраню память о тебе, и это будет для меня лучшим утешением!... Я буду жить, я сильный, не беспокойся, Жанна… Прошу, возвращайся к принцу, не губи себя!...
- Книга… Вы написали свои мысли, вы подарите их потомкам? – только и переспрашивала та, беспорядочно порываясь… нет не уйти к принцу, а увести дедушку подальше от гнева королей, столь неожиданно показавших бессовестные клыки за мантией. – Ведь если передать книгу, то можно будет воспитать у них…
- Беги, беги! – взял ее за руку старик, у которого, от боязни за нее, дрожали руки. – Скоро пробьют колокола фабрик, беги!
- Куда бы я ни пошла, я не могу просто так тебя оставить! – задумалась Жанна, робко поправляя плохо сшитые листы, написанной стариком, книги. – Наверное, я продам ее в библиотеку, где она будет в вечной безопасности, а деньги отдам…
- Только не мне! – взопил тот, закрывая лицо руками. – Потрать их на извозчика, уезжай из королевства, но… не думай ни обо мне, ни о книге, я все сделаю сам, я… я смогу!!! А ты беги, беги!!!
Он хотел вдруг обрести крылья или ноги сказочного неустанного коня, чтобы только убежать с Жанной, увести ее на край того света, где нет ни безжалостных принцев, ни бесстрастных колоколов фабрик.
Они пробили полдень. Послышался угрожающий цокот копыт. Старик дрожаще глянул в окно: то ехал… сам принц, в сопровождении стражи с веревками и копьями. Он в ужасе отбежал от окна и застонал, повторяя лишь одно:
- Убегай, я не хочу, чтобы ты погибла из-за каких-то бумажек сумасшедшего нищего одиночки!!!... Принц, едет принц!... Прячься, выходи через черный вход, я постараюсь вымолить у твоего жениха прощение и клятву любить тебя, хранить!!...
Жанна стояла, ей было стыдно за себя, все что она имеет мысленно или вещественно – ведь все это заставляет единственного друга рисковать собой. Но она не могла не пойти мягко в тайник, за его мягкую жалостливую руку, чтобы не причинять ему еще больше боли.
Она усилилась с выломанной дверью: принц со стражниками вошел в убогую землянку старика и свирепо принялся сверлить глазами все, что имел он, дрожаще склонившись в поклоне.
- Отвечай, старый пень! – крикнул принц, недобро сверкая глазами. – Жанна у тебя?... Где ты ее прячешь от меня?
- Ваше Высочество! – тихо молил тот. – Я прошу у Вашей Милости одно: когда я верну вам Жанну, чтобы Вы берегли ее…
- Вернешь?! – взвизгнул принц так, что кони испуганно шарахнулись. – Кто ты такой, чтобы осмеливаться говорить такое?!... И что ты сделал с моей Жанной?... Ты ее прячешь, отвечай, не то я тебя казню!!!!!
Старик стал бледен как смерть… Впрочем, она ему не страшна, но он не готов к ней, без поддержки, простого слова, взгляда Жанны; за них он готов был отдать все…
- Ваше Величество! – он упал на колени. – Вы можете посадить меня в тюрьму, я могу отдать вам все, если Вам это угодно, только прежде Вы должны поклясться мне, что будете…
- Что?! – заорал принц, вспрыгнув на стременах. – Ты издеваешься надо мною, оскорбляешь Своего будущего Короля?!... Казнить его, никчемного сейчас же!!!
- Вы не смеете! – вскрикнула Жанна, смело выскочив перед самым конем своего жениха и загораживая старика. – Вы ведь даже не знаете, что он…
- Жанна, ты?! – прошептал принц, гнусно накручивая себе отравляющую нить предательств. – Ты защищаешь его, кричишь из-за него даже на меня?!... Да как ты смеешь не любить меня?!... Не я ли тебе отдавал все богатства, неблагодарная?!.... Ты нарушила мой приказ, изменница!!... Взять ее, немедленно!!!
- Беги, Жанна!!! – истошно заорал старик, уже теряющий сознание под, ужасными, приставленными к горлу, копьями. – Брось мою ничтожную книгу, забудь про нее!!!... Беги, спасайся!!!!...
И девушка, оглушенная, ошеломленная этим девушка устремилась в бегство, твердо сцепив руки под книгой «самого милого в мире» дедушки…
Он не выпустила ее, даже когда ее маленькие уставшие от бегства ноги, связывали тяжелыми цепями и проводили под копьями, через город, порою насмешливый и опьяненный оставшейся трусостью, посредственностью и удачей, к обрыву.
Это была самая страшная тьмой и глубиной скала, которую можно было только вообразить. И Жанне было суждено храбро кинуть книгу единственного, солнечного старика в ряды заинтересованных детей, наблюдавших казнь и явно испуганных и жалевших ее. Ей почему-то было легко крепко закрыть глаза, ощущая, как ее душно и больно привязали цепями к уродливой плоской доске…
И даже с некоторым интересом и радостью, наверное, от того, что книга сохранена, истины написанного, скромно украшенные ее робким наставлением: «Настоящее – всегда от души и для других, в этом счастье!»; окунуться, через глубину брошенного полета скалы, в другой мир…
Это в нем мы осознаем, что закат не может уйти – он вечно будет лететь в загадочную даль, переливаясь сказочными красками, наталкивающими на раздумья и мечты, словно книга тихого дедушки, и нести в себе эхо внимательных, честных и робких глаз Жанны…

(Отредактировано автором: 28 августа 2011 — 19:09)

-----
присматриваюсь к этому миру...))

top
gaze
> 28 августа 2011 — 19:04
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Эхо звездных пирамид Смущение

Оно манило странными звездочками, отходящими от… темно-синих древних хранительниц тайн. Самая страшная из них – житель звездных пирамид и все, что там происходило.
Говорят, что живет в них волшебница, заманивающая звездами, а потом превращающая людей в черный мрамор, из которого пирамиды и строились!
- Такого не может быть! – гордо возражал Государь, нехотя оторвавшись от пира со своими слугами, узнав о страшно большом количестве пропавших у звездных пирамид. – В лучшем случае, это Садовник, который снова разозлился от тяжелой работы и теперь использует вои ножницы не для мирных цветов, а для людей!...
- Что, если в этих звездных пирамидах и правда что-то страшное? – спрашивала девочка, которая, за любовь к скрытности, была прозвана Маской. – Нужно пойти, посмотреть…
- Пустое! – равнодушно бросил Государь, снова потягиваясь за кусочками лакомств и кубком. – Пирамиды стоят себе, не трогают нас – и хорошо… Нечего к ним ходить, тем более это опасно для такой малышки!...
- А я не маленькая и совсем не боюсь! – упорно возразила Маска, обиженно отвернувшись, и упрямо произнесла. – А я пойду!...
- Ну, как хочешь! – безразлично решил Государь, уже окунаясь в пир. – Только принеси мне кусочек меха из гривы розового льва, что там хранится – говорят, что она приносит богатство!....
«Эх, пока вы так и будете запивать дни и заедать ночи – вы ничего не добьетесь, даже если будете иметь самого Пегаса!» - горько подумала девочка и, укутавшись в свой любимый плащ, поспешила к пирамидам.
Странные это были постройки – от них веяло солнечными листиками и лунными зеркалами. Они отражали многочисленные, странных форм и направлений, лестницы внутри себя и непрестанный свет звезд, закатов, мерцающих туманов. Среди этого всего крались и тени всех цветов, отчего трудно было не испугаться, но…
Маленькая смелая Маска неумолимо шла к своей цели – малюсенькой пирамидке, сверкающей алмазом в темном тумане. Пирамидка, казалось, была соткана из чистейшего черного гранита, все еще отдающего жалостливым человеческим теплом.
«Эге, да тут и вправду пропали люди!.. – догадалась Маска, беспрестанно пытаясь зажечь, постоянно гаснущую от чего-то дуновения, свечу. – Есть кто живой в этих лабиринтах мистики?..»
И даже эхо девочки, казалось, только гуляет среди едва заметных снежных колон, золотого ручейка, но не откликалось о чью-то жизнь.
- Вот кладбище в сказке!... – от разочарования и скуки Маска сказала это вслух, уверенная, что темно-зеленые водоросли невидимого моря звездных пирамид не слушают ее. – И к чему пафос унынию, это же смешно, странно и… жутко!
- Ты чего-то боишься? – раздался вдруг тихий голос где-то из-за радужных ветров вдали. – Не бойся, останься здесь, тут так хорошо…
- Не может быть привольно на месте памяти и тьмы! – вскипела Маска и хотела уже замахнуться камнем в шевельнувшуюся во тьме пирамидку со звездочкой, как обомлела: ее слуха коснулся скрежет ножей и гулкие, ужасающие голоса живых камней. Маска с усилием всмотрелась в их беспорядочный полет и разглядела среди них Садовника, совсем изменившегося – он стал бледным и облаченным во все черное, мрачное, с несколькими угрожающе лязгающими ножницами, словно приросшими к рукам; и теперь он разрезал безобразные формы камней на новые ужасающие и живые создания.
- Эй, перестань! – крикнула она ему, с отчаянием наблюдая, как создания черными ручейками просачиваются к миру ее друзей, к Государю и гостям, слишком радующихся, чтобы напугаться до смерти! Увы, Садовник лишь испуганно вздрогнул, слепо и рассеянно обвел глазами обзор и снова принялся вытачивать щелкающими ножницами новых безобразных творений.
«Вот я ему покажу, как невежливо молчать!» - снова забылась в глухой обиде девочка и хотела швырнуть камнем над головой осторожно работающего Садовника, как увидела – он однообразно чуть покачивает головой и руками, устало и с видом исполнившихся сладких мечтаний уставился глазами на предмет своей работы; и ничто не могло его вывести из этого состояния.
«Да он будто что-то слушает… - догадалась Маска. – Но что именно тут можно услышать, кроме капель и гула ветра, а также эха всей этой странной и нелепой фантасмагории?.. Попробую понять…»
И она, бесстрашно направляясь, мимо длинных ножниц, к Садовнику, наклонилась к нему; даже вздрогнула от удивления – магические звуки, гулкие и чем-то мрачные, но такие завораживающие, исходили из… самого Садовника! Это было предзнаменованием чего-то предельно неясного и трагического, отравляющего привычное, прежнее светлое творчество; нечто непоправимо калечащее и грозящееся превратить в куклу, которая, в истоме от дивной музыки, даже не заметит, что погибнет из-за истощения или жестокости того, кто осмелился таким отвратительным образом поработить ее!
«Но не убивать же его из-за какой-то шумящей дребедени, вселившейся в него!.. – одернула себя со спасительным страхом Маска, пожалев Садовника – молодого и красивого человека, неряшливо застывшего в одной позе, работе и мысли, в беспрестанно навевающемся мистическом звуке. – Что же делать?... Милый Садовник, от грусти по твоему уходу завяли все цветы, наши горожане, ввиду этого, получают все меньше воздуха красоты и превращаются в жестоких созданий, нуждающихся лишь пище и сне!... Сон настиг и тебя, но как?... Может, напрячь голос и легонько толкнуть тебя; тогда ты проснешься и мы попробуем снова вернуться домой?...Попробую»
Но, как ни кричала Маска, как она не била неведомые блестящие вазочки, разбросанные по всей звездной пирамиде, Садовник словно цеплялся за усыпляющий звук и даже неосторожно отмахивался от девочки своими ножницами, сверкающими и больно ранящими.
- Эй, это уже не шутки! – плачуще говорила она, судорожно постукивая по его, механически работающим рукам, надеясь привлечь внимание. - Очнись, Садовник! Прекрати!... Прошу, бросай эту работу и мы…
- Зачем ему это делать? – снова раздался тихий голос, и черная пирамидка со звездочкой еще раз колыхнулась, среди рассеивающегося темно-синего тумана. Миг – и он совсем растаял, открывая перед Маской дивно одетую девушку в черном платье, украшенном звездочками. Это в ее фантастическом головном уборе, украшенном… переливающейся светлой гривой розового льва, сияла ярко звездочка в таинственной пирамидке!
- Как это «зачем»? – возмутилась девочка, до того уставшая от жутких чудес и плена звездной пирамиды, что не обращала внимания на все необычное, желала лишь скромного, простого, живого. – Он же словно впал в сон из-за каких-то звуков, что раздаются внутри его!... Надо лишь его этих звуков!
- Не надо этого делать! – чуть притворно ахнула девушка в черном платье со звездами. – Это же его незримая и вечная вещь!... Разве можно ее отбирать?
- Вечная? – с эхом ужаса прошептала Маска и яростно выкрикнула. – Признавайся – это ты – та самая ведьма звездной пирамиды? Что ты сделала с Садовником?
Девушка погрустнела и обида щемяще отразилась на ее красивом лице. Она печально отвернулась и тихо пошла прочь, едва слышным голосом приговаривая:
- Как жаль, что сегодня все торопятся, спешат даже думать, показать агрессивную весомость, выкрикнуть, отпихнуть непохожего и желающего… Совсем при этом не зная, что к чему!
С этими словами хозяйка маленькой черной пирамидки со звездочкой уже открыла одно из лунных зеркал, чтобы исчезнуть, может, как дивная фея, навеки. Маске вдруг стало жаль ее, такую волшебную, красивую и печальную; она внезапно ощутила, что не права, что ее уже сжимает в когти нестерпимое одиночество, спасением от которого является уже не, падающий в механический сон, Садовник, а эта рассуждающая, откликнувшаяся девушка.
- Стой, не уходи! – с жаром подбежала к ней, попросила девочка, доверчиво беря ее за, почти сотканную из белого шелка, руку. – Я тебя обидела – прости, пожалуйста!... Расскажи мне еще что-нибудь, мне так скучно одной!...
- Тебе скучно? – с какой-то, убегающей за недобрую затею, заботой осведомилась та. – Скажи, что ты бы хотела больше всего на свете?... Ведь я – Жрица звездной пирамиды, владеющая гривой розового льва… А она, знаешь ли, исполняет желания, совершает чудеса!...
«Значит, Государь был прав?» - изумилась мысленно Маска и, следуя за Жрицей, отмечала, что эти, застывшие в удовольствии, подобно Садовнику, лица в искристом мерцании, она уже видела. И ей стало мучительно любопытно, почему это странное состояние охватило почти всех обитателей пирамиды.
- Скажи, а что они все такое слушают? – с интересом спросила девочка, неспешно прогуливаясь сказочными лабиринтами вслед за Жрицей.
- Они слушают то, что отражает их настроение и мечты, что вдохновляет и дает второй взгляд, что является целым, прекрасным миром, знаешь ли… Лучше этого мира нет! – загадочно ответила та.
- Нет, есть!... Вот, например, у меня в стране люди работают и помогают друг другу… - с охотой поведала Маска новой знакомой. – И им от этого не скучно… Они не лезут от отчаяния за заоблачными и смешными неуловимыми полетами мечты!... Они счастливы, потому…
- Потому и оглупели.. – задумчиво заключила та. – Обленились… Им проще топтаться в кругу около пыльного и отвлекающего интереса и необходимости, чем подняться ко мне, в пирамиду, за настоящим и прекрасным… Вот здесь бы они были в блаженстве, которого не узнаешь за суетой!
Маска почуяла нехорошее тщеславие, дуновение которого касалось этих слов. Она еще раз посмотрела на посетителей звездной пирамиды – они были неряшливыми, находящими в оцепенении, приводящим мучительно еще быстрее минуту их гибели!
- Нет, стой! – крикнула тогда она, не в силах больше держать свои опасения в себе. – Разве они не пропадут, всю жизнь находясь неподвижно в пирамиде и слушая одно и тоже?... Разве не сойдут с ума и не превратятся в тех монстров, что незаметно текут ручьем к нам?...
- Откуда ты это знаешь? – нахмурившись, спросила Жрица, у которой недобро потемнела звездочка. – Никто не имеет право видеть, как новые спасители мира рождаются на свет…
«Это разве спасители? – ужаснулась Маска, отпустив ее руку, какую-то даже мраморную и отдающую темным оттенком. – Спасители – не монстры, а то, что не увидит своих, пусть иногда и уставших, недовольных, но все же утешающих и согревающих, хозяев, что неволятся тут в замораживающем смертельно сне… Это – животные, цветочки, простые дети и надеющиеся на доброе слово… Где взяться слову, когда тут не надо трудиться произносить ничего?... Труд – вот спаситель!... Зачем ты надумала его нас лишить?»
С этой мыслью Маска похолодела, ощутив правду опасений и захлопнувшуюся ловушку, огласившуюся какими-то торжествующими, едва слышными звуками мистической музыки. Как она уже надоела свою липкой однообразною сладостью. И девочке ужасно захотелось чем-нибудь остановить ее, хотя бы на миг, чтобы спасти пленников.
Для этой храброй попытки она взяла кусочек каменной соли и прицелилась в тени, мерцавшие жемчужными салютами. Кусочек, попав в такой салют, произвел ужасный раскат грома и шумный вздох падения… звездочки с платья Жрицы.
Она с ужасом заметила пропажу своей драгоценности и, придерживая платья, закричала неузнаваемо жалким воем:
- Не смей больше так поступать, жалкая глупая статуэтка!... Я не выпущу никого и никогда отсюда, если ты украдешь мои звезды, столь усердно собираемые мною…
Маска невольно опустила камень потому, что… нет, ей не стало стыдно за свои поступки, не страшно от угрозы, столь зловещей и блистательной, феи звездной пирамиды! От невыносимо оскорбляющей лжи – звезды с платья Жрицы были фальшивыми – настоящие, в ее городе, всегда приветливо встречали утомленных днем… Но зачем тогда ей понадобились призрачные звездочки, что за сила от них?
- Хорошо, я не буду трогать ничего, чтобы не портить твоего платья! – смиренно сказала Маска, надеясь снова войти в доверие к этой странной и немного зловещей девушке. – Только скажи, для чего тебе эти звездочки?
- А они нужны ля того, чтобы.. – расслабленно заговорила та, самодовольно поглаживая сверкающую гриву розового льва, что покоила ее темноватые мысли. - …грива наливалась большим светом, большим блеском, затмевающим солнце и луну, способным творить невозможное! Так я буду уверенна, что владею магией не зря, и моей волшебной музыке есть от чего родиться…
Шокированная всем услышанным, девочка даже невольно упала рядом с, едва заметной во тьме, решеткой, с покоящимся за нею, усыпленным волшебными звуками, невольником: Жрица просто занималась самообманом и погружала в него других, грива просто наливалась новыми соками от усталых и измученных колдовством, но не в силах оставить его иллюзорную силу, посетителей; но… кажется, полностью утратила способность действовать!
- Ты не хранительница волшебства! – отчаянно крикнула Маска, бросаясь к Садовнику. – Ты – хитрая, жадная и бестолковая чародейка, надумавшая украсить свою смазливую внешность опустившимся небом!... Нет к тебе доверия, сиди тут, пропадай в вечной неподвижности черного мрамора, со своими фальшивыми звездами и звуками сама, если это – смысл твоей пустой жизни; а я не дам всем этим, постоянным и механическим, погубить людей!...
С этими словами она храбро взяла один из ножей Садовника и отыскала глазами едва заметную бледную, сияющую во тьме дверцу, из которой… питалась блеском и магической силой грива розового льва, от него - рождались мистические камни, манящие искры и, так безжалостно усыпляющая навеки, музыка звездной пирамиды!
- Я всего лишь хочу одного! – эхом доносилась мольба Жрицы. – Чтобы я, дающая чудеса в раздражающую вас всех скуку, и все вы стали бессмертными, благодаря сохранению этой музыки и гривы!... Зачем же ты хочешь пресечь мои чары?... Остановись!
- Нет! – твердо сказала девочка, решительно беря в руки острый нож. – Ты должна понять, глупенькая фея-красавица, что, всю жизнь каменея в черный мрамор от удовольствий, нельзя стать бессмертным!...
С этими словами девочка поспешно и метко ткнула ножом прямо в центр дверцы. От этого она взорвалась тысячей волшебных звуков, от их избытка задрожала, затрещала и затянулась черным мрамором, а потом… Просто исчезла навеки, вместе с миром звездной пирамиды, оставляя только радостные окрики спешащих к дому, очнувшихся пленников!
Они были небрежно встречаемы Государем, что нетерпеливо ждал Маску, обещавшую когда-то совершить подвиг ля него. И потому он чуть не сбил прохожих, быстренько сойдя с трона и спеша навстречу девочке, сияющей радостью от следующего – с нею оживленно и взволнованно беседовал… Садовник, с которого, в момент треска мистической, исчезнувшей дверцы, слезла черная одежда и с рук спали ножницы!
Он торопливо рассказывал внимательно слушающей Маске о дивных снах, порожденных сказкой, каких-то неотступных, томительных.
- Как хорошо, что они закончились и я снова с тобою и могу потрогать цветы! – мудро заключил он, весело здороваясь с каждым встречным и с удовольствием играя с девочкой.
Она даже вздрогнула от оглушительного капризного вскрика Государя:
- Где моя грива розового льва?... Ты обещала мне ее достать, несносная девчонка!... Где она? Не принесла ее?... Осмелилась ослушаться своего Государя?!... Ах, я тебя…
- Ваша Милость! – встрял, бледнея, Садовник, очень ценящий свою дружбу с Маской. – Пожалуйста, не гневайтесь!... Она ведь вернула стольких Ваших подданных к жизни!.. Вернула меня, и я снова буду садить для вас розы, разводить поющих птиц в Вашем саду!...
- Ну и что? – плаксиво взвизгнул тот, топая ногами. – У меня нет гривы розового льва, нет его силы, дающей все, что пожелаешь, потому нет настоящего счастья, неужели вы не понимаете?!... В конце концов, если его сила пропала – ладно, я бы просто носил его в качестве мантии… Где грива? Где она, негодники?... Если вы мне ее не достанете, то…
Несчастный Садовник, только заслонил собой испугавшуюся девочку и зажмурил глаза в ожидании, холодящего безвозвратно будущее, приказа, как…
- Ой, а ведь она еще краше, чем сказывали! – восхищающимся тоном прозвучали словами… Государя, поглощенного рассмотрением гривы розового льва, все еще сверкающей естественною, светлой красотой!
Маска искала глазами, и вспоминала, как могла попасть к Государю грива. Неужто нечистые темные чары Жрицы сохранились, и она все еще колдует в другом, более страшном и заманивающем месте, ради несбыточным, пустых мечтаний?
Нет, Жрица стояла рядом и кормила голубей; ее совсем нельзя было узнать: она стала светящейся радостью и сверкающей бело-солнечным платьем. И ставила в воздухе радужную мелодию, которая снимала грусть и боль, лечила и придавала силы; а после – разбрызгивала в небе дождик заждавшимся цветам и деревьям, украдкой клала беднякам гроши и скромный хлеб, детей она радовала булочками, игрушками и книжками с жемчужными бабочками, солнечными щенками и котятами!...
Заметив Маску, Жрица резво подбежала к ней, все еще оставив за собою самый свежий, самый согревающий ветерок жизни на свете.
- Ты все еще ломаешь голову, как попала грива к Государю? – с добродушным лукавством спросила она.
Удивленная переменами, девочка только кивнула и осторожно взяла ее за руку – она стала согревающей и искрящейся маленькими лучиками.
- Ну так это я подарила ему гриву розового льва! – ласково рассмеялась Жрица, крепче беря девочку за руку. – Чтобы он наконец, получил желаемое, и не вздумал тебя и Садовника обижать!... Пойдем к нему?
- Как это ты изменилась? – только и могла робко пискнуть Маска, в глубине души с упоением смакующая, ни с чем несравнимое, появление еще одного друга.
- Я просто поняла, насколько ты мудрая и хорошая девочка! – искренне и просто ответила та, помимо этого освобождая из капкана ласточку с поломанным крылом и одним прикосновением придавая ему здоровье и силу. – Действительно, ты правильно осознала, что звук – вне времени, он мало на что может повлиять… Тем более, если позволить ему засосать в бездействие!... Надо двигаться и отдавать, делиться всем, что имешь, с другими, трудиться на пользу им, помогать и не бросать в одиночестве… Так, надеюсь, тогда ты почувствуешь, что живешь не зря!...
С таким солнечным выводом новая подруга поспешила с Маской к, ждущему неподалеку, Садовнику… Она бесконечно удивлялась и радовалась выздоровевшей и улетевшей с песней теплого колокольчика ласточке, дышащим и о чем-то тихо размышляющим цветочкам, светло-светло смотрящим на мир детям, щенкам и котятам, всему на свете… И солнышку, голубому, чистому небу, легким облакам, которые, конечно, не поблекнут перед эхом звездных пирамид никогда!...

(Отредактировано автором: 28 августа 2011 — 19:14)

-----
присматриваюсь к этому миру...))

top
gaze
> 29 августа 2011 — 20:09
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





18 мгновений глубины… Растерялся

Самое необычное – это они, тихие отголоски морской глубины. Это – мир тишины и причудливых лунных пузырьков, изредка перешептывающихся со своими детьми радуги – рыбками всех форм и цветов. Они, порою, загадочные и манящие, но иногда – темные и даже опечаленные.
Странно, но именно они были неведомым препятствием на пути к небу, теплому солнышку, богатому воздуху и… розе – простому цветку, который подхватил ветер от мечтательного и задумавшегося юноши. Он хотел подарить розу своей спустившейся звезде, мерцающей бриллиантами богатства и славы, а потом вдруг неаккуратно заглянул в черную сторону ее ослепительной луны.
Она презрительно прохаживалась по пляжу, упрекая всех на свете в ничтожности и невнимательности, ежеминутно напоминая о том, что «ее задерживают в делах, смеют тревожить каким-то улетевшим в море сорняком!». Ее возлюбленный разумеется, сгорал со стыда и с некоторой боязнью окунался в эхо неохотно отпускающих от себя глубин. Они, конечно, встряхивали дремлющие перестраховки, спасающие жизнь и одергивали близорукий разум.
Но что проку для юноши во всем этом, если мечта, только спустившаяся к нему с милой улыбкой (впрочем, надеясь лишь напитаться еще большим блеском из-за его ухаживаний и имущества); уже капризно топала ногами, истерически махала руками и обзывала его на весь пляж «неудачником, с которым (если он не вернет ей розу) она никогда больше не будет встречаться)!
Горе-влюбленный, в свою звезду, уже отчаялся и приготовился нырнуть за цветком, быстро уносимым легкими волнами вдаль, решился даже простыть и опозориться, но только вернуть, своей белоснежно-красивой луне, ее розу. Море настороженно, тихо и гулко завыло в глубинах, жалостно и нехотя предчувствуя что-то непростительное (со своей стороны), но вынужденное произойти; потому всем видом ему сопротивлялось и даже чуть враждебно показало юноше, что вода холодная, цепенящая льдом.
Казалось, он неумолимо твердел в блеске звезды, насмешливо кривляющейся неподалеку и нагло подговаривающей «быстрее вернуть несчастную безделушку, не то она сожжет ее, потом, на глазах возлюбленного!». Это, безусловно, был удар ножом волн в сердце, которого юноша не вынес – он побежал просто в море, стараясь не смотреть, как мокнет его недешевый и тонкий костюм, не слышать, как смеется вдали луна, уже безнадежно отшвырнувшая его простое чувство, черным своим ветром; не ощущать, что он, горьким и разбивающим сердцем образом, ошибся…
Глубины задрожали, осознавая досадный промах – их можно безнаказанно ударять быстро устающими юношескими руками, беспрестанно тормоша этим их непростительную обиду и даже месть. Из-за нее, влюбленный в звезду, он уже мучился от нестерпимо холодной воды и беспрестанно захлебывался и задыхался от соленного льда моря. Оно не хотело пресыщаться и его силой, но не могло выйти из цепкого круга обязанностей колыхать маленькие (столь порою крадущие мощь) волны для своей жизни – тишины и жемчужного света, почти туманных рыбок, красоты и гармонии, совсем не понятной… равнодушно рассматривающей плакаты с рекламой звезде!
Она с неудовольствием отметила, подбегающую на интуитивно раздающиеся стоны человека, утопающего в воде; девушку, даже чем-то превосходящем ее… не алмазами на куртке из дорогой, редкой кожи, не волосами, дорогой ухоженностью выглядящими, окрашенными в модный, кричащий цвет. Девушка была лучше луны тем, что не имела темной стороны, а была разнообразной, чуткой к другим и не заботящейся о застывании в стабильном и фальшивом блеске.
Это скромно выразилось душевным голосом, не заглушаемым ядовитыми дурманами фирменных духов, воскликнувшим: «Что же вы стоите, там молодой человек теряет силы!.. Нужно немедленно его вытащить из моря!». На это звезда, важно пышущая ненавистью к ней, имеющей пышное, старинное кремовое платье с жемчужно раскрашенным воротником, ответила, что «не дело простушки и куклы раскрашенной ударять за чужими парнями… А парень сам должен вылезти и вернуть розу, упавшую в море (он – мужчина или кто?!)… И не смей плыть к нему, даже касаться и смотреть на него, дрянная соплячка, он мой!... Не то (по одному моему свисту) приедут мои телохранители и пристрелят тебя!...»
Это была, очень больно, режущая оскорблением реплика, но девушка в старинном платье не обращала внимание на раскаты лунной молнии, она не верила, что это вообще может быть – звезда, обжигающая вулканической лавой и человек, которого имели скверную, жестокую глупость назвать чьей-то игрушкой, вроде пыльного колечка, и оставить его одного бороться с такой бескомпромиссной упрямой и затягивающей стихией!
Море словно помогало девушке, ведь понимало, что еще одна попытка верить в пустые отголоски власти приказов – равна пропасти, которой не видывали его глубины и которую они очень боялись. А она бережно звала девушку, суля покой и радость вечного отдыха от унижений, ревности и зависти, приголубивая ее аккуратно холодными всплесками воды и пеной, погружающей в жуткий сон.
Он будто заново, настоящим блеском, околдовал юношу при виде своей спасительницы, заботливо суетящейся, о том, как «раздобыть теплое одеяло и чашку горячего шоколада для побывавшего в воде столь длительное время». А оно… словно остановилось и сияло для него новым солнцем, способным залечить ему раны и открыть самое прекрасное вечное и живое состояние, смысл всего, что он имеет; оттененным жемчужно раскрашенным воротником платья незнакомки, такой простой и живой, такой… милой и очаровательной, по сравнению с недовольно стоящей луной, только успевшую снять (для избегания проблем) маску непричастности!
Все это промелькнуло и вернулось черной стороной, прямо засасывающей в бездну отчаяния выкриком: «Ты что молчишь? Даже не смотришь на меня, меня, простоявшую столько и ждущую тебя так верно!... Или тебе приглянулась эта дешевая тряпка?!... Ты смеешь вот так на нее смотреть, забыв обо мне?!...»
Юноша окончательно стал уверен в своих, все еще отталкиваемых, нестерпимо черных догадках, и больше тянулся к спасшей его девушке, бережно обтирающей его махровым полотенцем и скромно трогающей его лоб мягенькой светлой ручкою, чтобы убедиться, что он здоров, и горячо убеждающей непросветно закрывшуюся, в своей самовлюбленности и лживых оправданиях, звезду, что «нет ничего ценнее, и недолжно быть, тем более сейчас, и для вас, чем спасенная человеческая жизнь, здоровье и душа, далекая теперь от, уже намеревавшегося засосать, моря!»
Оно, роковым и печальным образом, все же отпустило от себя то, что так трагически рвалось наружу, в мир, лишенный тишины и согласия; но за это все еще дающее милость сохранения его лунных пузырьков и радужных рыбок. И этот миг слишком ярко и заметно, быстро уносящийся вдаль и приносящий этим близкое непоправимое, мелькал вдали моря красивой, маленькой розой, замеченной, но забытой на своем месте, самоотверженной девушкой ради сохранения жизни человека – юноши, мелко и благовейно задрожавшего от, ежесекундно крепнущего, желания исправить ошибку и обрести счастье…
Которое не терпело поводка, снова затягиваемого луной, истошно орущей: «Убирайся, кукла размалеванная вон!!... Вон, мерзавка, пока жива!!... Мало того, что ты смела вмешаться в мои планы, ты еще и не принесла розу!... Или неси ее или вон, пока еще живешь и хлопаешь своими бесстыжими, смазливыми глазками!!!...»
И этого было достаточно, чтобы, провожаемая оглушающими понуканиями самодовольно улыбающейся луной, мольбами, порывающегося удержать ее от безумного шага, юноши «вернуться и не губить себя из-за жалкого цветка!...»; девушка скромно пошла в сторону моря. Миг и она, лелея внутри миссию сделать мечту юноши полно свершившейся – вернуть розу, чтобы звезда не сердилась на него и любила его ласковую преданность – побежала в воду за нею, едва видной на горизонте.
Он был настолько просторным и глубоким, что словно отражал весь мир моря. А оно было обеспокоенным и мятущееся безразличными волнами, чувствуя мгновения тьмы холода; он длился страшными и мучительными секундами, когда отзывчивая девушка в кремовом, неумолимо намокающим и тяжелеющим платье, взяла с натугой розу и, задыхаясь под, не заглушающими встревоженные крики с берега юноши и огрызания, затянувшейся черным, луны; набегами ветра, плыла изо всех сил…
Они, почти пискнув и эхом приблизившие мгновения глубины, покидали ее и этот мир, возвращались (будто в искупление робкой просьбы не умирать волнам) в изумрудное дно моря, слишком пугающее мелькающими водорослями и кораллами! Они успокаивали и говорили, что девушка еще не видела той сказки, которую сердцем ждала всю жизнь; но теперь она беспокоилась, сильно нервничала… не от того, что промокшее платье отдавало неприятным холодом и дрожью, и не потому, что роза почти выскальзывала из рук, при этом волны не отступали!
Они словно пленились красотой и простым, мягким и живительным нравом девушки и теперь строили из себя ежесекундно рушащиеся решетки темницы и цепи, скрежущие и… опьянные уверенностью, что скоро заполучат новую игрушку. Но ведь девушка совсем не хотела быть ею, она не была уверенна, что имела право так быстро уставать, когда на берегу ее ждал человек, нуждающийся в ней (даже больше, чем могла очерчивать это понятие роза, крепко сжатая в ее руках)!
А море, словно с гулом отсчитанного собственного времени теперь осознавало свою низость – это ведь оно надумало вообразить себя более полезным и высоким небом, но не заметило, что давно перевернулось, допуская леденящую колыбельную волн. Ее скоро совсем стало не слышно для девушки, она внезапно заменила все, что почувствовала когда-то и в один миг, думала на одну мысль: «Я хочу добраться до берега, меня там ждут!... Плыви быстрее, а то замерзнешь… Кидай, кидай розу – в ней нуждаются!...»
И слабая рука девушки изо всех сил выпустила цветок из рук, стараясь попасть в, протянутые к ней, руки юноши. Он уже проклял тот миг, в который встретил розу, что должна была нежить самолюбие звезды, вновь безразлично накрашивающую себе глаза напыщенного обаяния. Оно было поглощено только тем, что негодница в кремовом платье, грозившая увести ее парня, исчезнет из ее жизни, обещавшей столь золотые, выносливые и преданные плечи юноши. Он же бегал вдоль береговой линии, неотрывно, со слезами на глазах, следя за всеми движениями спасшей его и истошно призывая на помощь.
Увы, она была какой-то мелкой, безразличной, слепой и пугливой: никто не замечал, что происходит что-то, угрожающее им или одергивающее их совесть с весомой причиной – плыла какая-то симпатичная глупышка, нелепо вновь вцепившаяся в намокшую, малюсенькую и ничем, впрочем не примечательную, розу. Она, так жалко застывшей прелестью, еще больше оттеняла щемяще хрупкое милое существо девушки, медленно и мучительно теряющей сознание, сотрясаясь в судорогах, вызываемых несносным холодом моря. И все же, смелая и неумелая, чуткая и слабая, она быстро и усердно работала посиневшими и чуть сморщившимися, изящно тонкими, руками, чтобы достичь берега.
Он стал, самым неожиданным и печальным, свидетелем того, как… юноша поглядев, наконец, после суетной просьбы звезды подержать сумку (чтобы она могла спрятать столь драгоценное для нее ожерелье), на берег и… Закричал внезапно немым шоком, чуть не упал в обморок и, бросившись перед… выброшенной волнами, навеки уснувшей, девушкой, крепко сжимающей розу; готов был на себе с досады рвать волосы. Что, как ни эта боль, могло хоть как-то спасти его рассудок, не знающим, как жить после потери… той, что была для него целой, неповторимой и освещающей море холода иллюзий и духоты суеты вокруг, жизнью и, наверное, станет солнцем, гораздо более теплым и ярким, чем, неважно хмыкнувшая и ушедшая, звезда (ей было важнее успеть за миражами, питавшими ее стеклянный внутренний мир).
Он пережил мгновения глубины страшной темноты борьбы с опять встающими убаюкивающей, засасывающей силы и все яркое, ценное, тусклой тюрьмой трусливыми волнами и… лабиринта неясных отголосков, зовущих его в море, казалось, жадно спрятавшее бесценную жизнь спасшей его девушки, теперь навек согревшей его одинокое сердце, гулом моря и нежными лепестками розы, крепко помнящей ее голос!...

(Отредактировано автором: 29 августа 2011 — 20:09)

-----
присматриваюсь к этому миру...))

top
gaze
> 30 августа 2011 — 15:01
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





"Здравствуй, взгляд!..." Закатив глазки

Однажды и ты скажешь эту простую, но глубокую фразу. И совсем не заметишь, как откроешь шторы хандры навстречу... взгляду!
Сначала он заметит, что вновь не получается гладкая дорожка дня и не все мечты сбрасывают у твоих ног крылышки; что друзья тихо уходят и тем подчеркивают твою суетную потребность в общении.
Оно, вовсе фантастически, тогда протянет тебе руку посредством... простых цветов в саду или щебетанием соловья в лесу. Все в нем живое и искрящееся солнышком, столь ждущим ухода дождевых облаков на своей высокой, светло-голубой кроватке; верящее в приход колокольчика ветерка и надежды.
Не напоминает ли оно... любого из твоих знакомых, чуть замкнутых в виду своей жизни, но таких же ярких и теплых, как и ты, живых и чувствующих. Может, и они знают, что такое, иногда лживо-оправдывающая тебя, хандра. Порою она полностью поворачивает в черную глубину все, что было есть и будет.
А что, казалось, вообще у тебя будет, когда хандра говорит: "Пора покидать все, что тебе надоело и тогда ты станешь счастливым!"? И ты, почему-то еще сомневающийся и слабо размышляющий, отправляешься в путь - узнать правду ее убеждений; у того, кому проще всего показать тебе наглядно, что почти невыносимое бывает - и лучше будет от него отказаться.
Первый, кто тебе встречается, это воин древности, загадочно выплывший из надеявшегося вдруг тумана веков. Он немигающим, отважным взглядом наблюдал горячую битву, мучения и даже, неспособные более вернуть миг, ранения и готовился идти в атаку.
- Стойте! - кричишь ты ему, с непривычки низко желая убежать от всего происходящего. - Зачем вы идете в бой? Ведь там вы можете легко погибнуть...
- Это будет честь для меня, если своей смертью, впоследствии, я сохраню жизнь товарищу или добуду победу в сражении! - веско произнес воин, собираясь со стратегическими мыслями.
- Но ведь вас заставляют идти на смерть, прикрываясь собственными амбициями! - отчаянно перегораживаешь путь ему, желая мучительно узнать правду. – Не лучше ли умереть самому?... Ведь видеть смерть и знать, что это случиться через миг с тобою – ужасно!
- Вздор! – гордо возразил воин. – Так говорят только трусы и слабые духом. А те, кто пошел в бой за Родину, не боится смерти!... Вперед!
И с этими словами он бросился в атаку. Она была жестокой и была подобна пламени, все сжигающем и не знающем границ. Но они вдруг громко обозначились… радостью от победы! И больше всех ликовал раненый, но счастливый таким исходом дел, воин. Он верил, знал – и получил награду, что могло быть приятнее этого? Что могло еще теплее и быстрее вызвать улыбку?
А вот слезы вызвать – дело более медленное, и тяжелее их прекратить. Они тихо-тихо лились над… исписанными бумагами, у которых печально склонился юноша, как-то с особой радостью встречающий закат. И ты, наблюдая это, вдруг тоже ощущаешь легкость – неужели нашел и того, кто имеет те же надежды?
- Что случилось? – с охотой спрашиваешь ты, с интересом поглядывая на, смоченные болью юноши, бумаги.
- Я поэт, и то, что ты видишь – мое лучшее, отвергнутое критиками и читателями, произведение!.. – горько ответил он и еще тяжелее вздохнул, с надеждой поглядывая на закат.
- Тогда почему вы так смотрите внимательно на уходящее солнце? – с верой в отклик на твое разочарование, спрашиваешь ты. – Хотите в месте с ним перечеркнуть все, что было?
Юноша странно посмотрел на тебя и воскликнул, с каждым словом наливаясь радостью и силами встречать и провожать солнце:
- Я никогда, даже если у меня отберут вдохновение и все, что я написал, не посмею упрекать солнце в том, что оно что-то перечеркивает!... Оно только открывает мне новые страницы дня, жизни и… может, даже творчества…. Посмотри, какие у него волшебные краски, у этого заката!...
Он еще постоял, с упоением любуясь заходом солнца и вздыхая вечерний воздух, а потом поспешно подобрал разбросанные листы, и, делая на них наброски рисунков, стихов, удалился в невыразимо красивый туман. Странное это явление природы, скрывающее, скорее, грезы ночи и чей-то восхитительный сон.
Но и он когда-нибудь покинет, окунет в непросветное одиночество. Может, поэтому, ты так радуешься, что нашел, так же страдающую от него, девушку с темными кудрями и заплаканным бледным лицом. И оно, такое юное и красивое, уже отражало глубокие порезы обид, мужского самолюбия, столь жестоко окунающего в пучину разочарований. Еще немного – и они уподобятся твоим, но так ли это?
- Почему ты плачешь, милая? – мягко осведомляешься ты, решаясь проверить свои призрачные догадки.
- Меня бросил парень, он меня не любил… - шмыгала носом та, как-то странно оборачиваясь назад. – Это, скажу вам, просто нестерпимо больно… Но я знаю, как это исправить!
- Потому и смотришь назад, что знаешь? – не понимаешь ты, напряженно так же всматриваясь в темноту – в ней едва мелькала черно-белая фотография. – Но что тебе так нужна эта несчастная фотография, ведь…
- …Ведь парень – это еще не конец всего! – внезапно ответила девушка, бросаясь к фотографии, как в родные руки друзей. – У меня еще есть бабушка и дедушка, которые смотрят на меня с этой фотографии и ждут; родители, подруга… Это счастье, и оно меня сделает умнее, терпимее; обязательно подарит еще парня, что будет меня любить…
Как ни казалось тебе это должным наконец, осветить твою душу, все никак не способную отцепиться от мрачного паровозика хандры; а ты… все идешь среди туманов и веков, среди механически и душно тикающего времени, шума машин и утомительной скорости. И все это, как ни думаешь, а только усугубляет, после секунд размышлений, твою хандру, дает ей почти заковать тебя в душные и вечные лабиринты стекла.
Хотя, знаешь, и оно распадается! Под ним находиться то, что так щемяще ускользало тебя за блеском комфорта и однообразия – полянка с душистыми изумрудными травами, радужных расцветок бабочками и… маленьким щенком, поющим, словно во сне, песенку про «светлый и прекрасный мир вокруг». Мотив ее кажется тебе слишком неправдоподобным, как и все, все неумолимо заливаемое хандрой. И это она продиктовала тебя веско одернуть солнечный мотив щенка:
- И что, ты правда веришь в то, что поешь?
- Конечно! – ответил щенок, с восхитительно простым и живым, любопытством нюхая ласковые листики.
- Ты поешь потому, что не имеешь проблем и забот... – с какой-то обидой сама собою наворачивается боевая песнь хандры – уныние и зависть.
- Кто их не имеет? – удивленно оторвался от своих смышленых забав щенок и, с теплой радостью, рассказал следующее:
- Вот меня хоть возьми – не гляди, что я маленький, я уже охраняю цыплят и пасу телят; смотрю за своим маленьким хозяином и помогаю его сестренке преодолевать, ужасно противную, ненужную никогда, скуку… И поверь, не всегда я в настроении, когда хочется петь и вот так беспечно бегать по полянке….
- Что же ты такое имеешь, что можешь вот так бегать? – с, внезапно радостно прорывающейся надеждой спастись от скуки, спрашиваешь ты.
- Взгляд! – просто ответил щенок. – Мне некогда скучать потому, что мир удивительный и огромный, он подвижный и постоянно открывающий столько всего интересного!... Я смотрю на это и понимаю – чтобы мир видеть – стоит жить, идти вперед, радоваться каждому мигу и быть от этого счастливым!....
И от этих слов солнышко маленьких глазок и сердечка щенка словно передалось тебе! И ты твердо запомнил – чтобы надежно отогнать хандру, стоит сказать: «Здравствуй, взгляд!». И тогда каждая замеченная тобою паутинка, каждый услышанный стук капель вернется к тебе им – самым светлым взглядом солнечного простого и милого добротою, оптимизмом, щенка….

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 31 августа 2011 — 00:30
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Глаза ночи... Закатив глазки

Какие они?
Может, они подобны страшным волчьим искоркам? Возможно, ведь это они навевают туманные листики, иногда пугающие из-за фантазий; глупых предрассудков...
Нет, опасения не напрасны, они тихо кружатся в неведомой ночной дали, отливая черным шлейфом королевы ночи - луны, всегда что-то скрывающей...
Но что ей скрывать? Алмазы на темном атласе своего платья, которые по глупости и силе неведомого явления, считаем своей собственностью? Они все также далеко, потратим мы на их туманное покорение хоть пот и годы...
Дивно, но и они хотят спать, чтобы отдохнуть от маеты; когда на землю опускается ночь. И видят те же искристые цветы снов, что и мы. Не случайно все это погружает в прохладный мир раздумий, подсвечиваемый шелестом листьев, пением ночных птиц и полетом совершенно сказочных светлячков!...
Это они тебе приятно осветят удивительное явление, которое бесконечно прекрасно; все еще замечает перемены времен и секунд, движется навстречу солнцу, отраженному в луне...
Да, она - самая волшебная и светлая в мире тень, что говорит нам - не стоит бояться глаз ночи! Она нас слышит и нам внимает. Тихо, отголоском эха спокойного всем сна...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 31 августа 2011 — 21:42
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Зеркальный огонь Смущение

Снова и снова он мелькает во тьме, ища зеркало, от которого и началась вся история… Но не так просто его найти: оно надежно спряталось за пышным париком фаворитки королевы – фрейлины Каролины. Она самодовольно снова и снова прохаживалась среди садов, наполненными опавшими листьями, раскрашенными печальными красками; наверное, все потому, что кто-то, предельно близкий, ушел в их мир, туда, где можно вновь, счастливо и просто, быть собой….
- Я от этого устала! – капризно кричала на свою сестру-близняшку - Мэри. – Если мы – как две стороны одного зеркала, то ты должна быть во всем похожа на меня…. Во всем! Одевайся в это платье; у меня такое же!....
- Дорогая, зачем тебе нужна такая глупая идея? – робко спросила та, с непривычной неловкостью путаясь в шнуровке корсета роскошного платья, которое было небрежно брошено в ее руки.
- У меня планы стать лучшей при дворе и личной подругой королевы! – важно вскинула голову Каролина. – А она любит, чтобы близнецы были, как две руки одного тела….
- И все-таки мы разные, пусть не телом, но мыслями, чувствами… - тихо заметила ее сестра, словно предчувствуя, насколько все же безумная закралась идея, с интересом рассматривая парик, как две капли, похожий на тот, что носила Каролина.
- Меня не интересует, что у тебя за чувства! – закричала та, щелкая от гнева зубами. – Одевайся и не делай без меня ни шага!...
И с этой установкой Мэри робко приняла ту же позу и то же выражение лица, что и сестра, что сделало близняшек, словно стоящими напротив невидимого зеркала и глядящими в него. Спокойная девушка, она конечно же, безнадежно отличалась от громкой и раскованной Каролины, но самоотверженно решилась идти у нее на поводу, чтобы поддержать и побаловать, привыкшую к исполнению своих прихотей, сестру - ведь она ее преданно и тепло любила.
«В конце концов, - украдкой и с облегчением подумала она, стараясь даже величественную походку Каролины подогнать под свою, скромную, - что, как ни эта забавная выдумка моей дорогой близняшки, поможет нам лучше узнать друг друга и ощутить себя одним целым!...»
Однако, это было не так просто и, порою, отдавало непоправимым крушением привычного, разочарованиями; ведь Мэри, не смотря на свое родство с сестрой, была безнадежно далека от нее. Хотя бы потому, что рано встающая и оптимистически бодрая, целеустремленная, она вынуждена была вставать ближе к полудню, выжидая мучительно, но тихо под кисейным одеялом, когда неженка-Каролина выспится.
Когда она, наконец, неторопливо умывалась и одевалась, уделяя пристальное внимание макияжу и убранствам; что было непривычно для, простой в одежде, Мэри, неспешно отправлялась на кухню - придирчиво выбирать меню для завтрака, нещадно и наскоро, впоследствии набивая свой и желудок сестры острыми соусами, винами и сладостями.
Затем, преодолевая с трудом дрему, Каролина отправлялась читать дамские романы, чем иногда выливала неприятную тоску у Мэри; а, начитавшись их, приукрашивалась еще мехами, шелками, дорогостоящими и редкими драгоценностями, гордо шла на прогулки с придворными, гуляя с ними и просиживая на званных обедах, танцуя на баллах, сплетничая про других и развязно кокетничая с дворянами до глубокой ночи; потом вновь засыпая до полудня!
Мэри с отчаянием наблюдала это и с грустью вспоминала, как после утреннего умывания спешила помочь служанкам королевы приготовить наряд и еду для Ее Высочества; затем она давала бесплатные уроки детям дворян – учила их читать, писать, говорила для них о мыслителях и прекрасном. После уроков она наскоро обедала скромным супом с соком и бежала на королевскую ферму – помочь слугам ухаживать за лошадьми, овцами, курами и собаками. Возвращалась она только под поздний вечер, чтобы чуть отдохнуть вышиванием и плетением бисера, а потом лечь, дожидаясь первых лучей солнца…
Оно с жалостью подсказывало, что происходит нечто непоправимое, превращающее ее тонкую, ищущую натуру в куклу истеричной сестры, и в это же время – отталкивая ее от единственного, родного человека! Ведь Каролина только и четко следила за тем, чтобы Мэри была одета в то же платье, что и она, и чтобы она говорила тем же тоном. И словно огораживалась этим от сестры – в последнее время она даже не смотрела на нее, не разговаривала с ней! И снисходительной Мэри приходилось терпеть глухо ноющую боль и преодолевать обиду; самой начинать разговор с самым близким и все же лучшим, не смотря ни на что, человеком, с простого вопроса:
- Что нового, дорогая? - спрашивала Мэри сестру, когда та, забегала на минутку – сменить платье для очередного балла. – Что видела интересного?... Почему ты так смеешься?... Что с тобой?
- Да, вновь этот Монстр в лесу… - легкомысленно отвечала та, поправляя парик и бриллианты на платье. – Он вновь буравил меня глазами и вздыхал… Вот смешной! Как будто думает, что я соглашусь с ним заговорить, с таким-то уродцем!...
- Дорогая, это ведь не правильно, и ты это знаешь! – скромно попыталась вразумить сестру та. – Ты же умная девочка, и обязана понимать, что, каков бы ни был человек, ему нужно внимание… Поговори с ним!...
Этого простого совета было достаточно, чтобы Каролина побагровела от ярости и заорала на весь дворец:
- А кто ты такая, чтобы указывать мне?!... Ты – лишь мое отражение, не забыла?... Вот и иди в лес к нему, раз такая умная… И потом вспомни, что ты – моя тень; не то не видать тебе меня, как своих ушей!!...
Мэри, чуть не плача, съежилась и хотела обнять ее, чтобы успокоить, но решила не сердить ее еще больше, потому быстро выскочила из, изрядно надоевшего замка, побежала в лес, совершенно фантастический во время сумерек. Они отливали лунным светом и серебряной паутинкой, заинтересованными глазами, затаившимися во тьме.
Они дрожаще столкнулись с любопытными глазами Мэри и жалостно мигнув, поспешили скрыться во тьме. Но добрая девушка, она вдруг поняла, что это и есть тот «Монстр», которому понравилась ее сестра-близняшка. «Бедняжка, она, его, скорее, просто отталкивает, а он ведь что-то сказать хочет…»
- Стой, не пугайся!.. – ласково сказала она, отводя бережно темные ветки, за которыми спешили скрыться глаза. – Ты что-то хотел сказать?
Тут в глазах зажглась радостная и доверчивая надежда, и их обладатель робко вышел из темных веток. Это был высокий и тощий парень с неестественными морщинами, в маленьком, пыльном пиджаке и брюках. Он робко переминался с ноги на ногу и не решался взглянуть на источник своих воздыханий – как ему казалось, очень красивую и милую, но эгоистичную и своенравную Каролину…
- Ну, не бойся, поговори со мной!... Я не буду над тобой смеяться и обижать тебя! – неожиданно говорила она, осторожно ободряюще беря его за сухощавую руку с натруженными венами и безобразными порезами.
- Ты…ты… - от волнения у юноши заплетался язык. – Очень красивая!... Не презирай меня, пожалуйста!...
- Конечно, я тебя не брошу! – ободряюще сказала Мэри, радуясь новому другу, словно не расслышав его первых слов. – Меня зовут Мэри… а тебя как? Давно тут живешь, почему?...
- Мэри… - эхом отозвался тот, не веря своему счастью слышать ответ на свои чувства. – Какое красивое имя… А у меня оно, ну, какое есть – Эдуард….Ты больше на меня не сердишься? Не надо, я все для тебя сделаю…
- Рада знакомству! – вежливо улыбнулась та, удивляясь, что ее, обычно шумная, но вне баллов молчащая для всех, сестра, посмела обидеть такого тихого человека. – Милый Эдуард, почему ты здесь?...
Тот, как не отнекивался, но не смог отказаться от неги поведать что-либо, принимающему и восхитительно простому, человеку; и потому рассказал свою историю: он был рожден в туманной и серой области города, в нищете и одиночестве даже не зная своих родителей. От них, наверное, он наследовал удивительную способность – писать и рассказывать волшебные истории; на которых всегда находились, уставшие от реальности, слушатели, готовые заплатить монету и бросить краюшку за услышанное.
Все это кормило Эдуарда и давало иллюзию полного счастья в жизни; и в это же время делало его пугливым, глубоко переживающим свое нестерпимое одиночество – ведь красивые мысли, увы, всегда скрывались за неестественно обезображенной пылью, старением и ранами лицом. И оно было сияющим живым светом от блаженства иметь собеседника.
А тем, как ни удивительно, находилось общих много: Мэри так же верила, не смотря на все, в человеческую доброту; в ответственность перед тем, кто рядом. Также она любила использовать свои мысли и таланты на пользу другим и трудиться, минуя суеты высшего света…
Он так ярко и оцепеняюще проливался на душу Эдуарда, что он согласился скорее отдать последнюю рубашку, чем отпустить Мэри на раздраженный зов, доносящийся из дворца неподалеку: «Сестра!... Куда ты делась, несносная тень?... Ты мне нужна, немедленно возвращайся!» Он с тоской посмотрел на нее, оборачивающуюся на крик, правильно осознавая, что лучше человека в мире он не найдет; но с, возвращающимся внутри, солнцем услышал ее искреннюю просьбу: «Не грусти! Завтра я вернусь, и каждый день к тебе приходить буду!...»
- Будешь ли ты меня слушаться или нет?! – орала с порога на сестру Каролина. – Мне нужна тень, чтобы добиться благосклонности королевы, а сейчас, когда у нее был крупный балл, ты меня бросила?!... Как ты посмела?!...
Говоря это, она отвешивала нещадные оплеухи съежившейся и не знающей куда деваться, Мэри. Она, бледнея неимоверно и холоднея, с ужасом осознавая ошибку; пряча глаза, снова принимает окаменелую позу учтивости перед аристократами, с которыми приятно беседовала, едва выкинувшая яд гнева, сестра.
«Дорогая сестра!.... Разве можно было такое придумывать?!... Ты же в огне самолюбия и безразличия, пытаясь оттенить свою индивидуальность мною!... Что же мне делать?....» - с такими душащими мыслями она обратилась к Эдуарду. Едва завидев ее, готов был раствориться в объятиях, отдать все свое тепло и воплотить в жизнь все сказки ради Мэри. Но, только потянувшись, чтобы обнять ее, он заметил маленькие искорки слез в глазах. Он с тревогой бросился спрашивать: «Что случилось, милая?... Кто посмел тебя обидеть?!...». Мэри с горечью призналась в том, что ее сестра погибает от стремления вечно жить в двойнике; а это неминуемо приводит ее к отравляющей лжи и эгоизму; к фактической гибели ее души!
- Прости, Эдуард, что я тебе это рассказала, я не хотела на тебя изливать свою грусть… Забудь! Но мне нужен чей-то голос, который бы спас сестру… Может, пойдем вместе, сходим, поговорим с ней?
- Я готов идти один! – робко, но твердо, ответил тот. – Я не допущу, чтобы она пользовалась твоей добротой и кричала, снова поднимала на тебя руку!... Я пойду сам, не беспокойся за меня…
Он повернулся, и еще раз робко, бросив украдкой Мэри восхитительную маленькую розочку, пожелал ей не волноваться. Но сам он не подозревал, что окунется в пучину некоего таинственного чувства, едва переступив порог дворца и увидев…. Такое же неземное создание, как и Мэри – с теми же нежными глазами и грациозно-внимательными, самоотверженными движениями, бархатными каштановыми волосами, спрятанными под пышным кремовым париком; в таком же небесно-легком бежевом платье. Все это приводило Эдуарда в состояние подкошенных коленей, срывающегося голоса и дыхания, помутнения рассудка не непроизвольной дрожи.
- Мэри, как ты успела оказаться тут?... – неконтролируемо прошептал он, чувствуя приятное темнение в глазах. - Я же умолял…
- Не смей меня называть именем тени-предательницы, Монстр! – закричало вдруг создание и нервно торопилось высказать мысль и уйти. – Мое имя – Каролина… Зачем меня преследуешь, чучело?!.... Ты же знаешь, что я никогда не…
- …Не прогоняй меня, пока я не попрошу тебя об одной вещи. – стиснул зубы от унижения и едва сдерживаемого гнева Эдуард. – Не смей бить и оскорблять Мэри!... Перестань играться ею, она не кукла, она человек!... И я не позволю тебе…
- …Унижать свое влюбленное достоинство?! – расхохоталась Каролина, перекрикивая его и смерив презрительным взглядом. – Если хочешь доказать, что можешь, пугало, заслужить мое внимание, то: во-первых, не смей ко мне приходить без спроса… Во-вторых, Мэри не…
Внезапно что-то случилось непоправимое – огонь вспыхнул сильнее, и от его ожога зеркало единства сестер треснуло пополам. Его трещина черным следом залегла в сердце Каролины, ускоряемая завистью и желанием затмить любые индивидуальности сестры и вообще любого человека; и Эдуарда, который должен был только помочь, своею силой и преданностью, разжиться трещине и поднять ее хозяйку до желаемых высот любой ценой...
- …Не покидай любой ценой! Поступай с ней, как желаешь… А потом, когда научишься отличать эту серую овечку от меня, приходи, я приготовила вам сюрприз!...
Он, едва веря своим ушам, с радостью вернулся к, ждущей его, Мэри. Она с удивлением услышала, что сестра снова «рада ее видеть, но не держит на зеркальной цепи». И все это звучало очень странно и заманивающе… Поскольку Эдуард оказался серьезно больным неизлечимой болезнью, его было просто жаль бросать; а про свою сестру было тоже кощунством забыть. Как и страшно было Мэри осознать, что Каролина… успешно вселила в нее свои черные отголоски – скромная девушка с ужасом слушала себя, нередко швыряющуюся замашками сестры, так же, как она, по часам, глядящуюся в зеркало, и просто не знала, что делать…
По ее мнению, спасение было только в уходе от Эдуарда, за которым было просто светлым солнышком ухаживать и проводить с ним время; она не могла всадить в себя нож подлости еще глубже и позволить страдать ему из-за безумных впивающихся результатов игры сестры!
- Я с тобою, моя хозяйка! – отчаянно бросила она с порога, тяжело дыша от бегства; с болью проглотив только что мольбы Эдуарда не покидать его и срывая с себя наряд и парик, подражая Каролине, нервно переодевающейся к следующему баллу. – Я не смогу уже без тебя, ты добилась своего, дорогая – я превращаюсь в тебя!... Я пожертвовала своим другом, только чтобы видеть тебя своим отражением!... Идем!
- Стой! – приказала властно та. – Дай я прежде погляжу к тебе в глаза….
После того, как она заглянула в неимоверно преданные глаза сестры, внезапно со всего размаху дала ей пощечину, от которой несчастная и хрупкая девушка даже упала.
- За что ты бьешь меня, дорогая Каролина? – дрожаще пыталась спросить она, с болью поднимаясь с твердых плит. – За то, что я к тебе вернулась и готова вновь стать тенью, чтобы быть рядом?...
- За то, что в твоих глазах я вижу этого Монстра! – взвизгнула та, отшвыривая от себя подальше платье Мэри. – А ведь он приходил ко мне, называл меня твоим мерзким именем; он просил за тебя!... Ты его причаровала, небось, негодница?... Ты же знала, что я ненавижу это чучело, как ты посмела сохранить в своих глазах его уродливую морду?!!...
- Хорошо, я забуду его, никогда не буду тебе напоминать о нем… забуду! – глотая слезы и мучаясь от того, что оставила друга одного, не найдя тепла и у родной сестры, горячо заверяла та. – Я всех, себя забуду… Только не прогоняй меня! Даже если у меня останется что-то свое, не прогоняй меня, дорогая, прошу!... Я научусь быть тобою, научусь, у меня уже получается!…
Но не вышло собрать ей осколки зеркала: хоть Каролина и снисходительно бросила: «Ладно, оставайся со мною, тень!... Но больше никаких своих действий!... Идем!». Она все же возненавидела в Мэри то, что та была собою с другим человеком. Сестре, тем более такой простой и честной, нельзя быть человеком вообще – она должна быть просто послушной собачкой, личиком и нравом похожей на свою хозяйку; иначе идея не оправдает себя и Каролина е сможет доказать королеве, что она такая оригинальная и властная, достойная огня обожания, богатства и славы.
Слава сыпалась изнеможением Мэри от бессонных ночей и ее мучениями от обилия жирного острого и сладкого, от удушающих корсетов и душевных язв от нескромных комплиментов, взглядов аристократов. Девушка терпела, убеждала себя, что Кораливу это делает счастливой; в итоге найдет себе тоже скромную милость у королевы, если сестре удастся такой игрой добиться расположения Ее Высочества, она сможет поблагодарить Эдуарда за все тепло, поддержку и внимание!
Но… оно ускользало от нее, не светя лучиком даже доброго слова от Каролины! Сестра просто играла свою, светскую роль, иногда даже посмеиваясь над Мэри, которая, словно дрессированная птичка, пела привычную, навязанную песенку. И эта песенка еще с большим упоением все же в подсознании оттеняла непохожесть внутреннюю и сходство внешнее.
Оно не давало покоя ни тем, что разжигало огонь тщеславия ослепшей от этого сестре, ни от того, что оставило мучиться одного Эдуарда. А все же было столь красивым, приманивающим несветлый интерес знати и ленивое внимание королевы; едва заметный, холодной огонек ненависти Каролины. Мэри уже возненавидела зеркала потому, что они отражали ее – почти сестру, но до конца не желающую становиться ею! И уже с надеждой поглядывала на пламя, которое приносит непоправимое перечеркивание всего…
«Все это стало каким-то страшным театром! – в смятении думала Мэри, судорожно запирая двери в своих покоях на ключ и разжигая камин. – Я становлюсь просто куколкой-фавориткой, забывшей свою нить со мною, Каролины и королевы, которой непременно радует, что кто-то одинаково может кивнуть в ответ на ее приказы!... Но это не правильно; я не кукла!... Мне не хочется больше быть ею!... Прости, дорогая сестра, ты должна понять, что никогда не будешь мною, а я – тобою!... Будь счастлива от своей неповторимости!»
С этими неслышными, горькими словами, почти воющий на луну, от тоски, верно стоящий ночами под окном, Эдуард с ужасом наблюдал, как хрупкая Мэри, бесстрашно закрывает глаза и окунает свое лицо прямо в пылающий камин!.... Он сотряс ночную тишину воплем шока и поспешил пробить собою наглухо закрытое стеклянное окно. Затем он поспешил, не раздумывая, взять горсть льда из комнатного фонтана и с силой кинуть его в камин. Как только огонь потух, он с набегающим, жгучим мокрым туманом перед глазами, поспешил вытащить восхитительную маленькую головку Мэри, в почерневшем, от языков огня, парике, с беспокойством вглядываясь ей в лицо – пламя и лед фантастическим образом не обезобразили ее трогательные черты, только раскрасили половину лица раскалено-золотисто-красным оттенком, а вторую – прозрачно-лунно-белоснежным!
- Мэри, милая, что ты с собою сделала?!.. – тревожно ломал руки Эдуард, вернувшись в свое убежище, осторожно смачивая ей лицо настоем из трав, чтобы хоть как-то залечить одновременные ожог и обморожение. – Неужто мерзавка-сестра довела тебя до этого?... Как она посмела?!... Я ее разорву за это!!...
- Не надо, Эдуард! – скромно отмахивалась она, приходя в сознание. – Она не виновата, только хотела поиграть… Ведь она имела на это право?...
- Она не имела право тебя вынудить с собою такое сделать! – с горечью возразил тот, со странным упоением взирая на сохранившееся дивное отражение своих грез, пусть и немного затронутое льдом и гнем. – Зачем ты так поступила?... Ты же могла умереть!...
- Ну и что? – внезапно спокойно сказала Мэри, совсем не скучая во дворце ни по кому, кроме сестры, - Зато она осталась бы одна, неповторимая и красивая, приручившая собственное отражение… Теперь оно ушло – зеркало исказилось!... Мне даже стыдно за это, но и… игра была слишком неконтролируемой!...
Эдуарда бросило в холодный пот: какими чарами обладает Каролина, что посмела довести до такого отчаяния Мэри? Что она еще хочет от нее, почему терзает?
- Я не позволю ей распустится и изнурять тебя!... – твердо изрек он, обещая быстро вернуться и направляясь ко дворцу – необходимо предотвратить «сюрприз», что готовила коварная Каролина ему и своей сестре.
- Я теперь полностью узнал, что отличает тебя от Мэри! – дрожащим от боли голосом заговорил он, едва та показалась ему на глаза, прохаживаясь спокойно и самодовольно, перед золотыми канделябрами замка. – Ты не имеешь жалости, совести, сердца!!!...
- Ну, раз ты умеешь различать нас! – с шокирующей напыщенной фальшью говорила Каролина, поправляя парик. - Вот и слушай суть сюрприза, который вам обещаю, если…
Эдуард, казалось, готов был стать пеплом в канделябрах, только бы не слышать ничего от нее, столь мерзко поступающей… Хотел уже было уйти и приковать себя всем к Мэри; как вдруг подумал: «Если я выполню ее просьбу, она оставит в покое Мэри!... Как же я мог этого раньше не понять!... Говори задание, я тебе солнце достану, только бы Мэри была в сохранности и счастье..»
И, смакуя эту мысль, Эдуард смело приосанился и с готовностью сказал:
- Говори, что за задание, все сделаю!... Только Мэри оставь!...
- Хорошо, по рукам! – хитро улыбнулась Каролина и гордо изложила ему суть задания: «Оставайся сегодня со мной, поболтаем, а то скучно мне одной!... А вот еще - пойдешь сегодня, ночью, в мой сад, найдешь мою кормилицу, в черной накидке, и задушишь ее!.. А то совсем житья мне от старухи нет!…».
«…Нет, я наверное, зря погорячилась, решив навек тут остаться! – с радостью подумала чистосердечно Мэри, обводя взглядом стены убежища Эдуарда и теребя с теплом записку от Каролины, гласящую: «Любимая моя сестричка!... Я хочу, чтобы этой глупой игре пришел конец и мы снова стали сами собою!... Я хочу попросить у тебя прощения и приглашаю вернуться домой, сегодня же, ночью!... Во дворце будет снова шумный балл, потому… Давай встретимся на свежем воздухе, в нашем саду!... Надень черную накидку и гуляй в нем, мне легче будет так тебя найти!... Жду с нетерпением, Каролина!..».
Этих многообещающе звучащих слов было достаточно, чтобы Мэри с нетерпением накинула черную накидку и у порога убежища, глядя на светлое небо и теплое солнышко, как-то по-немому кричащее о том, что никогда больше не вернуть ей ласковых игр детства с младшею Каролиной и не видать ей простого счастья от дружбы с сестрой!...
Она уже предвкушала, как обнимет ее та, и от этого она простит все; преодолевая сон и бродя по темному саду. Мечты ее даже о воссоздании зеркала становились от ожидания все ярче и одурманивающе, совершенно заслоняя собою высокую и худую, черную тень, зловеще затаившуюся во мраке. Миг – и тревога от долгого отсутствия сестры сменилась ужасающим ощущением чьих-то холодных и… как-то до боли знакомых суховатых рук с порезами, морщинами и венами!
Они с удивлением ощутили, вместо сморщенной и дряблой старческой шеи, тонкий и мягонький фарфоровый ручеек, дрожащий смертельной дрожью и собою, руками пытающийся молча стряхнуть с себя тяжелые руки нападающего! «Какая странная для старухи шейка!.. – бросаясь в липкий пот, думал он, то ослабляя, то сцепив еще сильнее, от душевных колебаний, руки. – Неужели я с ума сошел и посмел…»
- … Каролина!! – испугавшись всего происходящего, тоненько закричала Мэри, безуспешно вырываясь их ледяных рук. – Сестра, где ты?... Спасайся!!!... Меня кто-то убить хочет, не иди сюда!!!...
«Ах, как я мог?!!.. Это же Мэри!!... Чтоб у меня руки отпали!!... Как я мог?!.. Где она?..» – с досадой яростно бросил в направлении своей шеи руки Эдуард и протер глаза – не бред ли это отчаяния и тоски; или дрожащая тоненькая фигурка в огромной и уродливой черной накидке действительно странным образом дрожит и не уходит, призывая всех «идти куда угодно, только не сюда потому, что здесь злодей!»?
- Я и правда «злодей»! – с облегчением и грустью воскликнул он, отыскав в лунной тьме, забавно удивленное его присутствием, личико Мэри. – Прости меня за это, если сможешь!...
- Эдуард, ты, наверное, испереживался из-за моего отсутствия, выплакал глаза и лишился зрения, что принял меня за какого-то преступника?... – мило терялась в догадках та, волшебным образом подходя к нему и осторожно встав на цыпочки, чтобы погладить, - Если это так, то лучше ты меня прости!... Мне не надо было покидать тебя, не предупредив!...
- Нет-нет! – стыдясь своих чувств, отстранял ее осторожно и, отходя, закрывал лицо руками тот. – Это… Твоя сестра, она задумала тебя убить, а меня обманула для этого… Как же я мог купиться на ее чудовищную ложь?!...
- Ну, не вини себя, ты же не знал! – мягко решила Мэри и, беря его, за руку, стала прогуливаться по саду, думая только одно: «Каролина, зачем тебе понадобилось меня душить чужими руками, болью ослепленного ложью и долгом передо мной?... Это, наверное, потому, что зеркало больше тебя не отражает… Надо бы это исправить!... Только не сердись и не мучай Эдуарда!...»
С этими мыслями она поспешила купить себе на честно заработанные деньги, отказываясь брать гроши Эдуарда, под предлогом необходимости копить на поддержание его жизни; крема и пудру, косметику и парик с платьем, такие же, как у, с насмешливой улыбкой, встречающей ее Каролины.
- Вот, я снова - твое зеркало! – с радостью она бросалась к ней в объятья, но внезапно получив град пощечин!
- Я не хочу иметь зеркала, я не нуждаюсь в нем!! – орала Каролина, больно пиная, от шока потерявшую способность защищаться, сестру. – А что это ты с собою натворило, «зеркало»? Сделало вольный шаг?... Посмело сделать вольный шаг и уйти от меня к Монстру, который меня предал?!... Получай за это!!!
- Я же осознала твою жажду первенства, славы и обожания! – жалобно кричала та, слабо отбиваясь от ее слишком жестких ударов. – Я это сделала ради тебя!... Чтобы ты была красивее и счастливее меня!...
- Ты мне надоела!!! – неистово закричала ее сестра, властно поправляя парик и снова бросаясь в драку, - Да гори огнем то, что посмела думать и хотеть ты!!!... Нет тебя, есть только я и мое отражение, но ты его пламенем изуродовала, разбила его, украла, уничтожила!!!... Пламенем ведь, я не ошибаюсь?....
Мэри задрожала и, обливаясь слезами, побледнела; она, предчувствуя предельно неладное и непоправимое, не имея сил кричать и бежать, терпя саднящие царапины и синяки, поползла к двери. Но лишившаяся рассудка, Каролина быстро настигла ее, со злорадным, победоносно-помешанным, смехом, грубо схватив за пояс платья и потащив к камину.
- Куда торопишься, уродина?... Ты из пламени родилась, поглотив мою красоту, честь и отражение там; туда и возвращайся!!!...
- Каролина! – истошно застонала в ее крючковатых давящих, цепких руках Мэри, чувствуя жаркое дыхание огня перед лицом, - Остановись!!! Что ты делаешь?!... Мы ведь не зеркало, мы – люди!!!... Оставь эту безумную игру, я же ценю то, что ты не похожа на меня!!!... Ценю! Почему же ты не хочешь расслышать это и поступить так же?!... Ты ведь спасешь себя этим!!!... Каролина, остановись!!!
Но та лишь разразилась холодящим хохотом и обхватила голову сестры обеими руками, чтобы окунуть без возврата в огонь… Но его язычки спасительно заколыхались от дуновения воздуха: на крик Мэри взбежал взъерошенный Эдуард. Он побелел и покрылся шоковой дрожью, наблюдая, как родная сестра заталкивает Мэри в огонь!
- Не тронь ее, гадюка!!!... Я тебе не позволю!!! – загремел он и опрометью бросился к хищно скалящейся, поглощенной, черно расползающим ход, преступлением, Каролине.
И он молниеносно скрутил ей руки, помимо этого быстренько оттащив от огня, потерявшую сознание, Мэри; накрыл ее, чуть задетую огнем, но слабо дышащую, одеялом; чтобы скрывать от глаз безумной сестры. И, бросив со всей болью, бешено накинувшуюся на него, Каролину в темный угол, судорожно затряс колокольчик для вызова стражников.
Это они могли поставить, все рвавшуюся в сумасшедшие, зеркальные сказки, фрейлину, на место; но она не собиралась оставлять своей цели. Она быстро очнулась от, молящего о помощи, сигнала колокольчика и, схватив со стены пистолет, выстрелила Эдуарду в ногу, когда тот, не выпуская предмет вызова стражи из рук, бережно понес к выходу Мэри!
Несчастный юноша закричал от боли, подкосился на один бок, но сестру, потерявшей человеческий облик, Каролины, не выпустил. Он только с мольбами аккуратно тряс Мэри за плечи и старательно вытирал с ее личика золу и пыль, надеясь привести ее в чувство, и убежать с ней без возврата из черного королевства… Увы, Мэри от побоев, шока, ожогов и ядовитого дыма погибла; это горькое знание отняло у Эдуарда смысл, желание жить и страх перед ввалившимися стражниками!
Он услышал раздирающий сердце приказ Каролины: «Этот тип хотел меня убить!!!... Взять его - Монстра и отправить в тюрьму!... А эту блудницу бросьте в огонь!.. Быстрее, взять их!!!..». Потому он с силой оттолкнул стражников, не жалея рук и ног, побежал, не чувствуя земли и задетой пулей кости, к своему убежищу. Там он перестал сдерживать слезы и просто сцепил руки под Мэри, так ценившей и его, презираемого всеми, и сестру - непростительную эгоистку! Под ней – такой юной и милосердной, погибшей такой ужасной смертью, не пожалев себя, сил и красоты ради мистерически пугающей прихоти!...
Она была теперь далека и, наконец, окуналась в мир уступающей тишины, покоя; блаженной возможности увидеть светлое, радужное, которого так не хватало в жизни и которым пестрели сказки. Эдуард с горечью вынул их печально пестрые переплеты из продолговатого ящика, чтобы положить туда, наверное, самое дорогое, что у него было в жизни – Мэри. А в мир, так щемяще уходящий вместе с нею, уже ломились равнодушные стражники.
Эдуард тяжело вздохнул, поцеловал Мэри в, успокоившееся навек, личико и поплелся навстречу им, закрыв дверь на замок, а ключ кинув в глубокое мутное озеро; думая только одну согревающую мысль: «Ничего, милая Мэри!... Скоро и я присоединюсь к тебе, прости, что сделаю это чуть позже… Надеюсь, ты там будешь счастлива!... Прощай, моя душа!... Скоро я вернусь!...».
После этого, он с радостью шел, уже не ища никогда возврата, в темницу; почти не ощущая тяжелых цепей, с радостью смотря на светлое небо – оно, несомненно, было самым волшебным зеркалом, в котором трепетал огонек его сердца, ожидая встречи с неповторимой, дивно доброй и милой Мэри!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 1 сентября 2011 — 17:49
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Часы луны…. Подмигивание

…Вновь тикали своими стрелками, когда на магазин статуй спустилась тьма, приятно и зеркально отдающая прохладным туманом и красиво мерцающими звездочками.
Но они не могли сравниться с теми восхитительными искорками, что исходили от светлого золота… веера волшебно тонкой статуэтки Акробатки, с светло-рыжими волосиками фантастической прически и белоснежной туники, отливающей жемчужными нитками!
Вот на все это и положил давно глаз мелкий воришка Вова, мечтающий давно о девушке, не говорящей ни слова и которая бы позволила всегда собою любоваться, не требуя взамен ни ухаживаний, ни денег на содержание.
И, кажется, нашел ее в лице обворожительной Акробатки, так смирно ходящей по невидимому канату. Кроме того, она держала в руках веер, который не мог быть не искушением для такого опытного и удачливого воришки, как он. Вова выждал момент и прокрался однажды в магазин, чтобы, как ему казалось, законно завладеть своей красавицей и заполучить у нее, тихой, веер; а на деньги от его продажи купить квартиру со всеми удобствами.
Единственным препятствием к ней был настороженный тик лунных часов, которые противились, неодобряющим шепотом, такому легкому обману пожилого спящего охранника, незаметному преступлению. В это произошло в один момент, когда город не заметил, за яркими огнями, бесшумно вышедшую, в свое убежище, тень Вовы, победоносно уносившего в руках хрупкую Акробатку, жалобно сверкнувшую веером; чтобы бесконечно любоваться ею и своим умением ловко присваивать себе чужое…
Странно, но неродным стал золотой оттенок веера утром, теперь он затянулся каким-то осенним мутным блеском, отливающим изредка синими листиками; в тон Вовиной футболке! Он говорил себе, что это – простое действие алкоголя, которым тот любил баловаться после близко пыльных побед. И воришка судорожно бросился остатками пьянящего пиршества отмывать веер; но он оставался такого же странного цвета, как и раньше; даже темнее и мрачнее!
«Мрак! – мысленно сокрушался Вова, почесывая, в растерянности и разочарованности, темно-красную, всклоченную от неухоженности, голову, - Но хоть моя статуэточка, моя Акробатка меня утешит, она позволит мне погладить ее светло-рыженькую головку и ощутить, что я все же молодец!». С этими мыслями он напустил на себя иллюзионно-счастливый вид и направился к углу, в котором спрятал статую.
Отдернув несчастное одеяло, за которым он спрятал ее, воришка обомлел: и красавица-Акробатка стала совсем иной – отливали ее волосы теперь таким же тусклым ярко красным блеском, как и клочья головы Вовы; туника стала темно-синей и темно-безобразной! Он протирал глаза и встревожено тер куцей тряпкой Акробатку, полагая, что она запылилась; но окрас статуэтки оставался таким же; что привело воришку в отчаяние и даже злость.
«На что я тратил свою силу?! – гневно думал Вова, разрывая тряпку, столь упрямо не справившуюся с обязанностями. – Это, наверное, от табака Акробатка казалась мне красавицей; а веер – золотым! Пора завязывать с курением!... А я уже размечтался продавать его и купаться в роскоши с этой невзрачной безделушкой… На что она мне теперь? Может, перекрасить ее?... Сама-то она хорошенькая!...».
И с этими мыслями Вова самодовольно принялся перекрашивать Акробатку. В результате его трудов она стала черненькой, в розовой тунике; но словно расстроенной от еще одного жульничества воришки. А он… закончив работу, швырнул веер в пыль и потягиваясь, собрался заснуть, после игры в карты с приятелями и ужином из украденной колбасы.
«Думаешь, никто не поймет, что ты меня украл?» - вдруг спросила Акробатка, под торжествующий гул лунных часов. – И вообще, как ты мог меня перекрашивать, если у меня стало все твое?... Если я тебе разонравилась, лучше верни меня!...»
«Еще чего?! – гордо отверг Вова, только отойдя от шока. – Ты принадлежишь мне и будешь стоять для красоты, сколько я захочу!...».
«Ты ли меня изготовлял, хранил, приукрашивал, чтобы называть своей?!» - возмутилась вдруг статуэтка, забавно искривив красивое личико.
«Ах ты так?!» - закричал воришка и набросился на Акробатку, вновь, с испуга, принявшую обездвиженный вид; он ее выкинул на помойку, а потерявший блеск золота, веер, кропотливым трудом сделанный, по дешевке загнал на бутылку пива, чтобы забыться во всех своих низостях.
Они еще раз пригрозили стрелками лунных часов, набирающих новый оборот, когда Вова, после удачного выигрыша дешевой булки в карты, снова сыто задремал. Он сначала жмурился от неожиданного радужного всплеска лучиков, а потом ахнул: Акробатка, все еще сияющая преданностью и желанием жить, стояла перед ним, требуя внимания и заботы, пусть и маленькой, но любви, от нового хозяина; так похожего на нее красными волосами и синим одеянием.
Оно лишь нервно колыхнулось, и Вова недобро засверкал глазами на простое замечание статуэтки: «Нехорошо, воришка!.... Я же готова с тобою жить, не смотря на все; ведь ты мне тоже нравишься!... Не бросай меня, ведь ты мой новый хозяин, я твоя, безобидная, игрушка!».
«Ты мне никто!... Я тебе ничем не обязан!... И ты мне не нужна!... Убирайся, куда знаешь!!!...» - заорал в ответ Вова и запустил, трясущейся от выпивки, рукой пустой бутылкой прямо в изящный лобик Акробатки.
Та жалобно закричала и, корчась от боли, протянула руку Вове, щемяще тая в неведомом тумане. А тот уже впал в черный сытый сон. Тогда лунные часы… просто повернули стрелки назад и патетически грянули ночными колоколами своей башни. От этого Акробатка и, вновь появившийся, веер засияли невыразимо красивым цветом, переливающимся прежними красками – светлым золотом и белоснежной туникой, нежно-рыжими волосами и раскидывающимися искорками от рук…. Снова застывающей, в своей трогательной позе, статуэтки.
Все это разбудило Вову; он метнулся к Акробатке, чтобы выпросить прощение и снова, днями и ночами, любоваться ею, в своем убежище. А главное, чтобы продать ее веер, после - купить квартиру и жить там в неге, с прелестной статуэткой. Но она… растаяла и на прощание погладила его немытое лицо столпом искр; снова становясь на свое место в магазине и став объектом неусыпной охраны, хозяином, страшно обрадованным вернувшемуся украшению своего магазина.
А оно стояло тихо на полке, радостно встречая заинтересованные взгляды покупателей и тихо шагая по невидимому канату; незаметно прося, еженощно, лунные часы о встрече с, удравшим из города и от милиции, Вовой; возврате ей единственной и волшебной, щемяще ушедшей любовь!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 3 сентября 2011 — 12:27
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





За снежинками Закатив глазки

…Тихонько приближалось, столь необычное для той страны, морозное утро. Маленькая девочка Японка, живущая гораздо южнее, не привыкла к такому снегу, можно сказать, видела его впервые. И ей ужасно не захотелось жить в, казалось, вечном холоде; ужасно захотелось вернуться домой.
Она собрала зонтик, платья и туфли, свои игрушки и книги в один узелок и, едва разглядев морозный рассвет, поспешила покинуть низенький непривычный дом в диковинных для ее глаза, белоснежных зарослях. Японка разочарованно искала дорогу к стороне порта, просто куда-нибудь, лишь бы на шаг приблизиться к дому, но ветер мешал ей, щипал холодом за маленький носик и ручки, вовсе не привыкшие к зиме; снег плотной стеной загородил собою дорогу, что вконец испугало малышку. И девочка, бросив тяжелый узел от усталости, громко заплакала.
- Что маленькая?... Что ищешь? – ласково спросила, подбежав с теплой накидкой Мама. - Зачем идешь в такую погоду?
- Уйди! – грубо пихнула Японка ее – невысокую девушку в чужом наряде. – Я больше не хочу с тобою оставаться!.... Я домой хочу!
- Не плачь и не ищи дороги в такую зиму!.. – мягко возразила та, заботливо укрывая девочку и аккуратно ведя ее обратно. – Ты совсем озябла, необходимо согреться и перекусить…
Так перед глазами, все еще смотрящей в сторону плотно закрытой двери, Японки возник приятный огонек из печи и ароматный чай с пирожком.
- Поешь, милая! – скромно попросила девушка в чужом наряде. – И не пугай больше так маму, не ходи в мороз одна!...
- Ты вовсе не моя мама! – сухо сказала девочка, скупо отпивая чай. – У тебя цвет тела другой и черты не похожие, а одежда вовсе другая!.... А моя мама – совсем иная!... Пусти меня к ней!
С этими словами Японка снова заплакала. Девушка сжалилась над ней и, оставив домашние дела, быстренько села рядом, обняла и долго думала, что сказать, приговаривая тихо: «Не плачь, не плачь, милая!».
Ведь маленькая девочка была брошена своей мамой в младенчестве; поскольку она отказалась от ребенка, под предлогом стыда от дитя. «Я выхожу замуж за иностранца, тем более за богатого! - гордо говорила она девушке, небрежно кидая ей в руки крохотную, плачущую дочку. – А она из бедного рода!... Еще не хватало, чтобы она позорила меня и моего мужа!... Можешь избавиться от нее, когда та станет на ноги; я и она тебе ничем не обязаны!...»
Но девушка не могла просто так бросить чудную маленькую девочку, что сначала, совсем несмышленой, называла ее ласково «сестричкой» и вовсе не вспоминала о матери, весело играя, рисуя и помогая по хозяйству.
И только через четыре годика, сейчас, Японка быстро очнулась от легкого сна и бросила всю свою память на поиски мамы, той, что, безусловно, любит и ждет ее, в отличии от «сестрички», ввиду возраста, готовой выскочить замуж и бросить ее.
- Ты меня бросишь! – снова повторила она, заливаясь слезами, нервно ерзая на коленях девушки, облаченными в чужой наряд. – Ты мне чужая!... Пусти к маме!...
- Я никогда тебя не брошу! – искренно и тихо сказала та, сжимая объятия, - Неужели я такая плохая?...
- Не знаю. – буркнула девочка. – Но ты чужая!... Пусти меня к маме… А если тебе так охота иметь сестричку, найди себе девочку из своей страны!...
- У меня никогда не будет сестрички! Ты у меня – единственная и лучшая сестричка, другой мне и не надо!...– чуть грустно проговорила девушка, вспоминая, как, не так давно, у нее умерла мать, и она не хотела жить от одиночества; ее спасла только малышка Японка, которая вот так смешно дулась, иногда не слушалась и кривлялась, но раскрашивала жизнь в новые краски.
Они стали по-волшебному слепящими и белыми, обещающими чудо, незаметное в жизни, но крепкое и теплое. И действительно, оно произошло: Японка осознала, что никто, кроме девушки, пусть и в чужом наряде, не будет ее утешать, ей помогать, одевать и согревать!
Потому она тихонько, но крепко обняла ее, поцеловала и сказала: «Прости, пожалуйста!... Я больше не буду так говорить!... Ты другая, но не чужая, хорошая; и жить тут тоже хорошо!..».
Жить было в той стране действительно дивно: весною пели соловьи, зеленела трава и расцветали розовые деревья с душистыми цветами, которые так нравились Японке. А сейчас их не было.
- Только… почему сейчас нет тех красивых розовых цветов? – задала спросонок девочка, с удовольствием гладя черные волосы девушки и теребя ее странную золотистую ленточку, идущую вдоль светло-красного убранства.
- Потому, что сейчас зима… - задумчиво ответила та, бесконечно радуясь маленькой, но родной, душе в своем доме. – Такая зима бывает тут раз в столетия, и своим приходом рассказывает одну простую и поучительную сказку…
Этого волшебного и радужного слова было достаточно, чтобы Японка тихо устроилась поудобнее и поближе к девушке, готовясь слушать старую, но вечную мистическую историю.
- Давным-давно, - начала с радостью ее верная, светлая и любящая, пусть и неродная, немного другая, Мама, - когда эта страна была еще маленьким клочком Большой и Очень Древней Земли, на ней жили Драконы.
Они были разными – маленькими и большими, злыми и добрыми. Но всех их объединяло одно – они охраняли Солнце.
Потому, что оно помогало м оберегать мир в своей большой семье и красоту природы, в которой тоже пели соловьи и цвели розовые деревья!...
Но один Большой Дракон, с красными бровями, решил, что Солнце должно светить только ему одному, и прокрался ночью – украл его!...
Тогда настала на земле зима, еще суровее, чем эта: исчезли соловьи и розовые цветы; от тьмы и холода стали погибать драконы…
Одни равнодушно засыпали в семье и сдавались перед снегами; другие бросали семью, спасали себя и убегали к морям, закованным в лед, но только ломали их сильными ногами и оставались у жадного Морского Змея навеки, за свою трусость!...
И только один Маленький Дракон решил погнаться за Большим и вернуть семье Солнце; он по-хорошему уговаривал его и просил вернуть светило потому, что без него плохо.
«Твои друзья гибнут без Солнца!» - говорил Маленький Дракон. «Пусть погибают! Тут полно способов жить, а если они этого не сделали - значит, они сами в этом виноваты – прорычал Дракон с красными бровями.
«Но и природа погибает, малышам, старикам нашим; да и тебе скоро нечего будет есть! – жалобно воскликнул Маленький Дракон. «Пусть! – равнодушно бросил тот. – Зато я тебя съем и буду жить всегда!..» - проревел Большой Дракон и жадно проглотил храброго малыша.
Как только он это сделал, раздался пронзительный свист ветра, и из погибшего Дракона вылетела светлая снежинка, которая очень испугала Большого. Он рычал и вертелся на месте, но не мог спугнуть ее.
Тогда она ужалила его в гордые глаза и Дракон с красными бровями стал всегда свернутым в калачик и спящим, белым-белым и светлым, страшным!...
Он отправился на небо, куда отправился и Маленький Дракон, в сердце которого надежно поселилось Солнце…
И от этого зима растаяла, природа снова заполнилась розовыми деревьями с драконами… Только страшный, белый Спящий дракон гуляет по небу, навевая темноту. Никто с ним не дружит, и все его пугаются, прячутся от него под одеялами.
А потом выходит погулять Маленький Дракон с солнечным сердечком, и все радуются ему, потому, что он вернул весну, соловьи прилетели благодаря его добрым глазам…
И он вернется опять, только жди и… не плачь – Маленький Дракон не любит грусти!
Японка, которую убаюкала сказка, тихо дремала и забыла, что такое грусть. Девушка еще немного поглядела на нее, погладила, укрыла одеялом и осторожно отошла, начав заниматься домашними делами.
Они шли у нее легко. Да и как могло быть иначе, когда она видела счастливого ребенка, тихонько державшего в руках ее заколки и улыбающегося.
Наверное, он видел во сне Маленького Дракона, с солнечными глазами, немного другой, Мамы, играющего с ним и отгоняющим соловьиными трелями, розовыми облачками, дивные снежинки….

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 3 сентября 2011 — 16:49
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Во мраке... Растерялся

Я, как ни странно, сейчас стою. Есть только в нем листья, иногда отсвечивающие звездочками; и это вряд ли туман города, это другое! Я смотрю на них и сразу вспоминаю то, что так нередко любила цитировать в детстве:
« - У госпожи позавчерашний день
Случился жар и страшная мигрень
- А Тартюф?
- И спрашивать излишне:
Свеж, и губы, словно вишни!
- Бедный!....»
Вот так и я, вечно помешанная на своем, отливающем смазливой внешностью и кошельком, «Тартюфе» совсем не замечала всего, что происходило с моим старшим братом.
Он рос со мною, и с тех пор, как родители умерли от болезни, стал для меня самым теплым и светлым миром. Помню, папа, который вскоре полностью отразился на брате, завещал ему беречь меня пуще глаза. И это, в принципе, удавалось.
Удерживало меня на цепочке домашнего уюта долгое время: брат меня отчитывал за прогулы в школе и сидел с моими заданиями; даже на родительские собрания приходил (даже в качестве дедушки, поскольку так старо, не погодам, выглядел).
Но вместе с этим был ласков и внимателен – гулял со мною во все свободное от работы время, сидел у кровати, когда я болела; баловал меня сладостями, безделушками и нарядами. Он, казалось, готов был, не колеблясь отдать всего себя мне, пожертвовать глазами или руками, лишь бы я была счастлива.
Но этого не вышло – я начала сходить с ума по «Тартюфу»; чем совсем запустила учебу и хозяйство, которое, впрочем, держалось больше на брате.
Он нередко упрашивал меня взяться за ум и даже плакал, вспоминая, что «столько молодых девочек попалось в ловушку». А мне… стало это невыносимо, ведь я только и знала, что прогуливать уроки ради дискотек со своим парнем, ходить с ним в кино и парки.
Брат испугался, похудел и еще больше постарел; он перестал устраивать свою личную жизнь и карьеру ради меня. Сейчас я это поняла – он боялся за меня, потому, что любил. Из-за этого он постоянно отпрашивался с работы, чтобы ловить меня в темное время с «Тартюфом»; старался не отходить от меня ни на шаг. Несколько раз он даже кричал на моего парня, если подозревал, что тот гуляет со мною только ради собственного развлечения.
Сам говорил, что «Тартюф» легкомыслен и его интересует только игры, алкоголь, табак. Он специально потратил последние наличные на агента, который доказал мне все его слова – мой парень имел друзей из «дурных компаний» и уже несколько раз менял спутниц! Также – на опытного психолога, чтобы объяснить – «не сходиться на каком-то парне клином белый свет». А меня это не смущало – я огрызалась брату, чтобы он «шел на свою работу, а в мою жизнь не смел вмешиваться».
Мой бедный старший братик, удивительным образом любивший меня, словно самый светлый в мире папа, трясущийся надо мною, как чуткая мама, беспокоящийся, как преданный дедушка!
Теперь я знаю, что иногда ты сильно страдал и заглушал боль успокоительным; а все же так стремился быть ко мне ласковым и внимательным, всегда бодрым, не показывая, как непоправимо болен. А я все летала бабочкой, смеялась и забывала обо всем на свете вместе с «Тартюфом», пока…
…Он меня не предал и впервые довел до слез. Если бы я знала, что они оказываются последним, что уведет солнце глаз брата, я бы сдержала их и холодно сама бы все сделала. Но я заревела на всю комнату, тотчас прибежал братик, стал с таявшим блеском спрашивать, что случилось.
«Он чуть мне не сделал ужасно, но я успела закричать.. А он ударил меня, забрал свои подарки и убежал!» - на одном дыхании вырвалось у меня. И брат, ужаснувшись, бросил на бегу: «Я вернусь, жди, маленькая!...». А сам побежал и… ушел, скорее, туда, откуда прилетели эти лунные листики.
Они печально вьются и повторяют одно: «Ты не успела!..» да, я многое не увидела, не услышала. Например, то, как кричал мой брат на «Тартюфа»: «Я тебе глаза вырву, если не вернешься и не вымолишь у нее прощения!». Как мой парень, на самом деле, такой циничный и подлый, избил брата и убежал… Куда, не важно, единственное, что дало мне это понять - то, что он не звонит. А еще то, что мой брат не вернулся, он ушел…
А я все осознала, что не замечала его болезни, его обиды и одиночества и его самого! Могла ли я это делать, не слышать его, не замечать его действий ля меня… Он был всем и, кажется, остался, но где-то далеко. Там, за роем города, в котором «Тартюф» продолжает попивать пиво и играть девушками, как играл мною…
Я уже ничего этого не вспомню, только то, что стою среди листиков со звездочками. Они хранят брата – его худощавое лицо и руки в морщинах, его голос и глаза, его сердце.
Оно верит, что я буду «хорошей девочкой» и не буду больше повторять ошибок. Как это тяжело одной, без его мудрого слова, поддержки, простого взгляда.
Прости меня, братик, я слишком поздно поняла, что ты – самый родной человек на земле! Впрочем, она тебя больше не держит, и не надо тебя искать в ней, только тьму увидишь.
Или не стоит ее бояться, ведь… я же в ней, смотрю на листики, звездочки в них и как будто чувствую тебя рядом, мой светлый, тихий брат!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 3 сентября 2011 — 18:50
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Звездочка на пути - ...

... - Это голос Отца. Кто, как ни он, твой родитель, знает, что ты – лучший в мире ребенок, самый любимый и родной. Даже если ты совершаешь ошибки, даже если ты уже вышел за порог детства и… дома.
«Как же мне этот дом надоел! – подумал однажды Сын, одетый в модный костюм и все скучающе глядя на дверь. – А еще и отец принялся отчитывать: ты то не сделал, ты не так выглядишь; выполни то, забудь это!... Просто невозможно это слушать, да и неужели он не понимает, что не все такие скучные, как он, что мне жить хочется, а не куковать в одной квартире с ним до окончания веков!... Надо решаться это сделать, я уже взрослый!... И у меня все получится…»
Как просто это сказать и с наслаждением дышать воздухом вне дома, небрежно бросив Отцу на прощание: «Я иду искать работу!». А самому отправиться искать своего счастья. Казалось, оно рядом и стояло в лице представительных мужчин с солидными сигаретами в руках и винами в руках.
Сын знал, что к ним не так просто попасть, надо сначала «самому встать на ноги». И это дело не из простых – он еле-еле накопил мелкой работой на билет в соседнюю страну, чтобы там использовать знание культуры и устроиться учителем.
И даже такая извечная профессия имела преграды в трудоустройстве; но, к счастью, Сын свободно преодолел их, благодаря, как ему казалось, своему умению договариваться и получать желаемое. А что в него входило?
Об этом он и мечтал, после напряженного дня срывательств голоса с учениками и коллегами, которые не слишком-то с ним сдружились; в мечтах ему виделась красивая подружка, машина новой марки, представительные друзья и, главное – отдельная квартира, в которой можно будет жить отдельно от папы.
« «А как он там?» - ну что тебя за пустяки интересуют?! – говорил сам себе Сын, с самодовольным аппетитом уминая дорогостоящий сыр с виноградом. – Лучше давай работай, чтобы потом накопить на более приличное убранство – это старомодное какое-то… Тебя ведь ждет новая, красивая жизнь!..»
Увы, не так быстро она достается, как ему хотелось бы. И потому самоуверенный юноша с удивлением заметил, что все его разочаровывает – работа становится невыносимой, живет он в бедной комнате, ездит на страшненьком автобусе; в приятелях оказываются ничем не примечательные служащие, а женщины не обращают на него внимания!
А оно только приковано, механически и устало, довольно небрежно к ученическим тетрадям и скромному быту, который весьма нелегко в одиночку обслуживать. И не удивительно, что Сын стал с теплом вспоминать, как Отец, без жены, с удовольствием помогал ему в хозяйстве и разделял с ним учебу и досуг. Он, его милый и заботливый папа, всегда его понимал и согревал, несмотря на все замашки и обиды…
Юноше даже стало обидно, что он так сухо с ним попрощался; как будто с роботом; он внезапно осознал, что не попал сам и на простую работу сам – все это талант его Отца спокойно сосредоточиться на цели и достичь ее!
Как многое связывало его с папой – и внешность и даже немного характер, но сильнее всего – какое-то приятное волшебство родства. Потому Сын с таким упоением и любопытством разглядывал папину фотографию, наспех прихваченную наспех из дома. Она изображала его таким, в каком возрасте сейчас его сын, может, чуть старше; таким же элегантно одетым и взросло выглядящим.
Только глаза более задумчивые и… теплые. Сын только сейчас понял, что без них он даже не увидел бы свет, всю красоту детсва и возможности будущего. Как будто они отдали всю радугу ему, молодому и сильному, а сами остаются тихо в тени дома.
«Хотя нет! – со страхом вдруг подумал юноша, тревожно глядя в окно, - Пока я тут горячусь над безразличными коллегами и ветреными учениками, курю и выпиваю с малознакомыми сомнительными типами, нелепо навязываюсь девушкам; мой папа совсем один!.... Ну и что, что я ему деньги высылаю, деньги не вернут того, что у него было – молодости!... Папа все чахнет без меня, пока я такой лоснящийся, как он в молодости!... Прости меня, папочка!..»
И с этими живительными мыслями Сын принялся скоропостижно сжимать расходы, чтобы накопить на билет домой. Даже в общении он стал весьма избирательным, чтобы потом чистосердечно признаться в своих ошибках и исправиться, больше не краснеть перед Отцом.
И он, вдали, наверняка бы, радовался, узнай, что его единственный и любимый Сын бросил, хоть и с раздражением и нервным настроением, курить; стал рано вставать и немного заниматься спортом, чтобы стать таким же сильным и красивым, как папа в молодости; завел полезное хобби, чтобы порадовать его талантами….
Талантом юноши стало умение ласково и справедливо обходиться с детьми, которые раньше его раздражали и заставляли потом украдкой принимать, в столь юном возрасте, снотровное и сердечные капли. А еще – покладистость в отношении с коллегами, сдержанность и учтивость с женщинами.
«И как все же замечательно, что у меня есть кто-то, ради кого достойное дело – так стараться! Это – мой папочка!...» - думал Сын, с удивлением замечая, что отец будто рядом с ним и наполнил его новыми силами, его жизнь – новыми красками и подарил успех!
Успех незначительно, но столь живительно и солнечно ознаменовался самым светлым явлением на земле на свете – первой, счастливой любовью юноши; к простой девушке, которая стала с ним встречаться не потому, что он – успешный учитель и много зарабатывает; не потому, что к нему тянуться в дружбу состоятельные люди; и даже не потому, что он имеет квартиру и машину.
А потому, что узнала, какие все же интересные, немного робкие и по-детски наивные бывают парни. И он, один из таких, ценит ее больше всего на свете, больше своего имущества и талантов. Он тихонько говорит, что имеет папу, который давно мечтал увидеть «добрую, умную, тихую и красивую девушку рядом со своим сыном».
Он с удовольствием смотрел в окно поезда, робко придерживая за руку свою девушку и поглядывая на фотографию Отца. Наверное, потому, что предчувствовал долгожданное возвращение домой, где никто не бросит безразлично за первые слезы в чужом городе, никто не унизит гордо и жестоко за твою особенность, никто не посмеется и не подставит во время трудностей и душевного упадка. Никто не станет таким же близким и искренним, чутким и милым, как первая и волшебная любовь…
Удивительно, но и она, словно звездочки, лучики солнца и облака рассвета - целый мир, что тихонько притаился возле родной двери; что с теплотой и готовностью открывает замок. А за ним, холодным и суровым…
«…Папа! – облегченно и по-детски радостно закричал Сын, уставший и даже глубоко переживший боль и шум от чужой суеты. – Здравствуй, папочка!... Прости, что я тебя покинул, я представляю, как тебя этим обидел!...»
А Отец лишь усмехнулся с теми добрыми глазами, которые, кажется, были всегда такими и, крепко обняв Сына, заметил, что «ему не зачем прощать своего дорогого ребенка; главное, что он жив, здоров и… вернулся домой счастливым!». После этого он поспешно помог разгрузить Сыну чемоданы и учтиво пригласил его и девушку к, всегда теплому и свежему, обеду.
За ним он обрадовано почувствовал на душе, как, от хороших вестей про теплые отношения, успешную работу и блестящие приобретения, навек улетучиваются бессонные ночи и переживания, грусть и ощущение черного одиночества, собственной ничтожности, ненужности.
Все это навсегда улетело за блестящими искорками старой, черно-белой фотографии молодости отца, которой Сын бесконечно благодарен за силы и все чистое, что имеет. Она, кажется, тоже присутствовала при обеде, молчаливым собеседником, тихо смотрящим на чудо жизни – сразу на осень и весну, на одновременный закат и рассвет.
Как они красиво улетаю листьями и душистыми цветами, сразу в солнце, звезды и луну, скрепляя твердый и ярко-разумный вывод, что черно-белые краски молодости Отца хранили жизнь и тепло заботы к, достойному, любимому Сыну, совсем не зря!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 4 сентября 2011 — 18:19
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Старая-старая история Подмигивание

Подняв голову вверх, Мерзлячка увидела слабый свет. «Быть может, это не снег мне делает холодно, а злость людей? – подумала она. – где же найти тот предмет, который мог бы обернуть на себя их мнновенные заботы.
В мире льда и вечного снегопада у жителей Оживленной Страны было забот много: встать, жалея, что нельзя уснуть вечно; нехотя перекусить мелочной пищей и открыть дивные книги – «волшебный экран». Через него они без особого интереса наблюдали жизнь других стран. И, радуясь, что им удалось побывать в вихре событий, самодовольно ложились спать.
Мерзлячка всегда считала, что сон – мелькая игрушка. Ее удивлял столь скучный, механический стиль жизни жителей, упрямо твердящих: «Сон милее всего на свете». Часто приходилось ей слышать от них слово «свет» и всерьез задумалась, где его искать.
Пробовала она искать свет в ендрах почти бесконечного снега, нашла необычные камни всех цветов. Увы, жители лишь презрительно фыркнули: «это что-то серое, скучное».
Заскучала, взяла задумчиво Мерзлячка снег в руках и заметила, то он превратился в ласковый ручеек, дающий жизнь изумрудной радости – травке. «и снег можно приручить, он полезен!» - собиралась радостно сообщить она друзьям, а они отвернулись. «нам некогда выслушивать эту ерунду!» - на одном дыхании отрезали они.
Они день-деньской тратили все свое внимание каким-то пыльным массивным игрушкам, пускающих над их головами неведомую душную и призрачную смесь. Однако что-то таилось за нею – свежий, светлый воздух. Мерзлячка с искринним восторгом обнаружила это и стремилась предупредить жителей в том, что их чувства, напитанные душной смесью, скоро станут каменными. «Камень – стабильность, комфорт. Этого нам и надо! Пусть!» - только и усели бросить они ей в след, углубляясь в темные, крепкие норы.
Одиноко стало Мерзлячке: ее окружали только неистовые ветры, бездумные мудрецы, их норы и…что-то там, над ее головой. Она убедилась, что там есть свет, столь желанный страдающими от собственных ловушек людьми. И, укутавшись потеплее, стала храбро подниматься вверх по белой лестнице, которой не смели касаться ветры. Навстречу свету!...

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 4 сентября 2011 — 23:20
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Темною тропою…. Ниндзя

…Он, простой молодой кучер Ганс, шел уже битый час, вовсе не восхищаясь ядовито-зелеными и сухой коричневости деревьями; даже пугаясь бледной луны и едва заметными в темном тумане звездами. Но ему не оставалось ничего другого, поскольку похитили его сестру – немного хромающую, маленькую девочку, славившуюся красивой формы ножками. Ганс все шел и иногда путался за колючие ветви.
Тут он увидел светящееся окно замка в отдаленной поляне почти черного леса и понял: «Сестричка, скорее всего, там. Нужно немедленно его исследовать». И он побежал в сторону света, но неожиданно поскользнулся. Юноша поднялся и стал оглядываться по сторонам, услышав подозрительное эхо, будто пение сирены. Вместе с ним раздались крики девочки. Ганса бросило в холодный пот при мысли, что это могла кричать от пыток его сестричка.
Он снова рывком попытался побежать в сторону, уже утихающих, криков, вновь накренился на что-то и больно упал. Это заставило его оглянуться: всюду, зловеще и непонятно, среди пней и деревьев, поднималось болото из черного моха, земли и темных листьев. Они торопливо затягивали во внутрь себя Ганса и неподалеку лежащую… голову девушки, у которой не было губ. Кучер едва не потерял сознание от такого жуткого зрелища, но торопливо подумал: «Это же бедняжка – немая Бетти!... Кто посмел ее убить так чудовищно?!..».
Однако размышлять было некогда: среди деревьев как-то невольно бродило… привидение, будто не имеющее всего тела, а только белоснежный прозрачный силуэт! Ганс почему-то разозлился и, устав бороться с затягивающей пучиной зловещих листьев, с трудом дотянулся до увесистой палки, чтобы отплатить ему за, как ему казалось, наверняка погибшую из-за него, сестру. Странно, что привидение закрылось руками и что-то тихо сказало. Ганс всмотрелся в привидение – это была девушка с белыми волосами, в белом платье, с дивными чертами лица и фигурой, сплошь прозрачной и светящейся целиком, чуть ниже плечей!
- Что, и тебя она заманила? – тихо спросила она, помогая Гансу выбраться из мистического болота, отступившего от ее прозрачного прикосновения. – Давай беги отсюда, пока и тебя не погубили, как меня когда-то…
- Как и ты? – невольно прошептал Ганс, не веря, что такое маленькое белое чудо могли убить. – В чем ты виновна?...
Девушка в белом испуганно оглянулась по сторонам, почуяв недоброе гулкое карканье и грохот ветвей. Она увела юношу подальше вглубь и, незаметно дав ему странный светящийся шарик, дрожащим голосом посоветовала:
- Я виновна лишь в том, что моя фигура часто болела и показалась ей идеальной… Этот фонарь отпугивает всех ее слуг, беги скорее, а на меня не обращай внимания!...
- Я не могу тебя бросить! – Ганса охватывало странное чувство вины за все, что случилось с его спасительницей. – У меня пропала сестра, а все говорят, что ее украли здесь!...
- Я все тебе объясню, а сейчас замри! – посоветовала девушка, закрывая своим туманным телом его от… черного типа с головой, будто парящей над телом!
Он торопливо и небрежно подошел к неведомо возникшей лужице из листьев, вовсе не из праздного интереса – из этой лужицы выплыла мокрая от темно-синей грязи, девочка в бедном платьице. Ганс тут же обрадовался и рывком поддался вперед, позвав ее: «Сестра!... Я тут!»
Но он не мог выскользнуть сквозь прозрачное платье девушки с белыми волосами; видно было, что она пыталась защитить его от черного типа, подозрительно оглянувшегося. Но, не найдя ничего, требующего вмешательства, тип спокойно взял девочку из лужицы на руки и исчез в тумане черных листьев.
Кучер с болью проводил его глазами и, как только странное беленькое чудо освободило его из прикрывающих форм, схватил голову руками и судорожно заговорил:
- Это же моя сестра!... Что это за лес такой, куда ее ведут?... Как она тут оказалась, что с ней будет?...
Белоснежное создание печально приблизилось к нему и рассказало следующее: «Я уже видела это маленькое, скромное платье, с трудом прихрамывающее к огоньку…». Что, как ни он, яркий и красивый, не обещал теплого приема богатых хозяином замка, в темной холодной ночи леса?
И девочка доверчиво пошла к нему на встречу. Дверь замка открылась, на пороге стояли две милые девушки с немного застывшими и прозрачными чертами. Они поспешно заметили, что малышка хромает и спросили, не желает ли она «погреть уставшие, больные ножки». А девочка, теребя простое платье, с радостью согласилась.
И тогда, угощая, усыпляющими сладостью, яствами, девушки учтиво усадили малышку в удобное золоченое кресло, перед которым приветливо грелась водичка в серебряном тазике. Они пожелали приятного отдыха и незаметно удалились, заперев дверь на замок. А удобное кресло… внезапно разлилось затягивающей темной лужицей, которая страшно испугала девочку и неумолимо засосала ее в страшную и липкую тьму…»
… - Я видела, как она плакала и кричала. – печально завершила рассказ девушка, утешающе придерживая Ганса за руку, - Но ее головка ударилась о камень, выплывавший из грязи; кроме того, она засыпала от снотворного… И сейчас ее забрали, чтобы безболезненно для нее, вернуть Хозяйке самое красивое и больное!...
- Как?! – чуть не потерял дар речи тот от услышанного. – Ножки моей сестры?... Кто такая ты и кто такая твоя «Хозяйка», что она посмела присвоить ножки моей малышки?!... Пусти меня к ней, немедленно!...
- Я – Княжна соседней страны, теперь – слуга в ее мерзком дворце!... – уныло ответила девушка, настойчиво удерживая кучера за руку. – Но я твердо знаю, что вряд ли ты успеешь остановить ее планы… Скорее ты станешь одним из нас – ее манекенами, которые, даже если и захотят убежать или унести что-то отсюда, просто станут кучей черных листьев и голосами леса, по одному ее повелению…
На это устрашающее напутствие Ганс твердо изрек, что ему «плевать на все это», он не уйдет отсюда без своей сестры, во что бы это ему не обошлось! Тогда Княжна робко согласилась помогать ему в «безумной, но нужной идее» и, аккуратно заслоняя его собою, повела к замку. Он был окружен нелепыми бюстами из очаровательных девушек и парней, которых некрасиво покрывала грязь и черная ржавчина. А на земле, будто в насмешливом зеркале отражалось то, что отняла Хозяйка этого зловещего места, у них – щеки, глаза, зубы, руки, животы…
Все это сопровождалось каким-то саркастичным текстом, витающим ядовито-зелеными облаками, заполненными рассказами о безнадежной боли погибших, теперь выглядящих этими призрачно-грязными статуями. Все это – хромота, слишком слабое зрение, глухота и все остальное, украденное и застывшее – только пошло, казалось на пользу Хозяйке, но для чего?
Ответ выглядел странно раскрашенными словно живыми красками, фотографиями на стенах замка, изображавшими одну и ту же девушку с ангельским личиком, только… Фото было черно-белым и заражающим своею гаммою все вокруг; вместе с этим – оно неумолимо наливалось красками! «Что-то тут не чисто, хоть она и хорошенькая (даже слишком хорошенькая)! – размышлял Ганс и из любопытства чуть коснулся одной из фотографий.
Как только он дотронулся до нее, в жуткой тьме замка поднялось страшное мутное свечение и женские писклявые, яростные крики: «А, тут посторонний, ловите!... Ловите и убейте!... Мне нужен еще мужчина!...». Княжна, пытавшаяся открыть неприятно выглядящий темный засов, побледнела и задрожала, она отчаянно попросила юношу броситься на пол, а сама стала впереди него. И вовсе не зря: к ней приближался тип с немного парящей над телом головой и… прозрачной шеей! Он гневно глянул необычно сверкнувшими глазами на Княжну и прорычал:
- Ты что-то снова прячешь от Хозяйки?.... Она ведь говорила, что вряд ли найдет таких куколок, как ты; потому мне давно бы следовало тебя всю нарисовать, а не маяться, заманивая, собирая всяких соплюшек!... И бедные Прислужницы давно сидят без дела; так что, лучше говори, что ты прячешь!...
- Как у Прислужниц нет дела? Разве они еще не убили ту девочку в платьице?... Хозяйке ведь и ножки стройные нужны…
- Меня не интересует, что нужно ей или ее стервозной доченьке; они мне давно опротивели и надоели! – неожиданно заметил, приближаясь все больше, тип. – Мне хочется нарисовать только тебя….
- Отстань! – оттолкнула его Княжна, всеми силами загораживая Ганса. – Если ты не перестанешь меня преследовать, я скажу Хозяйке, что можно обойтись и одним тобой, для рисования жениха ее дочери!...
Тип заскрежетал зубами и вынужден был потихоньку исчезать в тумане черных листьев, швырнув на пол… сестру Ганса, еще целую, со словами: «Я украл ее у Прислужниц ради тебя (делай с этой соплюшкой, что хочешь)!.. Имей же жалость; исполни мою мечту - стань моей картинкой!...». Но, только протянув руку, из тумана, к Княжне, он трусливо поклонился и торопливо отчеканил: «Рад вас видеть, Хозяйка!»
Кучер воспользовался шансом, чтобы незаметно подползти к своей сестре и оттащить ее от типа и… маленькой рыжевласой девчушки в короне с черными алмазами и будто нарисованным кукольным личиком. В руках у нее были темно-синие кинжалы в форме кистей; позади – две девушки с стеклянными выражениями учтивости и хитрости на лицах. В карманах платьев последних были припасены сласти, игрушки, миражи роз и бриллиантов, денег и нарядных костюмов.
«Так вот чем они заманили тебя, сестричка!» - ужаснулся Ганс, затаив дыхание, судорожно щупая пульс у своей сестры и пытаясь понять все происходящее.
- Где хромавшая девочка?! – визгнула рыжевласая девчушка в короне. – Моей доченьке нужны обворожительные ножки для жениха, поторопитесь!... Где она?... А ты что стоишь, не двигаешься?
Княжна напряглась, почуяв небезопасное расстояние между Гансом, его, все еще живой сестрой; и этой девчушкой – Хозяйкой, типом, не желающим отходить от нее, и Прислужницами, равнодушно-жуликовато пряча за одинаковыми платьями веревки и ножи. Но потом она вспомнила всех несчастных, которые были рады простому вниманию с их, подлой, стороны. За краткий миг долгожданного счастья и исполнения желаний, они были жестоко убиты и лишены всего, что давало мистическим образом жизнь одной-единственной женщине.
Все это не могло не толкнуть Княжну храбро сказать:
- Я больше не собираюсь помогать вам, отвечать за всех, кого вы, Хозяйка заманили!... Вспомните Люси, с тонкими ручками, постоянно немевшими, которую вы впоследствии задушили жемчужною скалою; как могли вы спокойно перенести падение с шелковой лестницы мальчика Чарли, только потому, что он имел красивые, терзающие голову волосы?!... И не забывайте…
- Молчи, не смей мне забивать голову всякими жадными калеками и уродцами! – заорала та, гневно сверкнув короной, - Что ты хочешь всем этим сказать?
- Только то, что вы никогда не создадите самую красивую, совершенную дочку и жениха, путем рисования кинжалами невинных больных людей! – смело воскликнула Княжна, потихоньку открывая одной рукой дверь из замка Гансу.
- Раз ты такая умная, идеальная в мыслях, - недобро заиграла улыбка на лице рыжевласой девчушки. – то ты идеальна и внешне… Паж, ты был прав, не стоило ограничиваться нам одними ее контурами, рисуй ее всю; ты же всегда этого хотел… Стой, куда пошла?!... Держи ее!!...
Но Княжна уже бежала, не оглядываясь, захватив, как-то убийственно сверкающее для теней, перо. Она знала, что черно-белая тьма потихоньку подчиняет всем и погибших, и всех, кто подчиняется Хозяйке – так она задумала, чтобы все знали: «только ее дочка с зятем – самые яркие, здоровые и красивые; остальные не достойны иметь ничего. Кроме как стать прозрачной туманной пылью, черной жижей и черно-белой фотографией!».
Но было ли это допустимым, когда, сквозь щелку двери замка, виднелся свет, зеленые, настоящие деревья, счастливые дети и взрослые? Неужто они должны страдать, чтобы на свет появились вечные живые статуи, склеенные неумело и наспех, слепой от материнской любви, Хозяйкой? А ведь уже мелькала в дали ее дочка – курносая, ничем-то и не красивая, высокая и неуклюже коренастая женщина, отливающая неестественно прозрачными, тонкими чертами… фигуры Княжны!
- Стой, где стоишь! – прошипела курносая женщина ей, готовя зеркальный мольберт с неприятно-красными ободками, победоносно видя, что та испуганно перебирает руками по прутьям образовавшейся молочной, острой клетки. – Сейчас ты станешь еще одним бюстиком, а я нальюсь жизнью и красотой…
- Позвольте, перед этим я ее нарисую! – скалясь, попросил из темноты тип с прозрачной шеей. – А то жаль будет ей вот так пропадать, никому не пригодившись!.... А уж потом – пусть станет им, только безболезненно, если можно; как-никак верно служила вам столько лет…
- Так и сделаем! – кивнула курносая дочка Хозяйки и лживо успокоила не знающую, куда убежать, Княжну. - Будет не больно, стой тихо….
Бесшумно удалялся Ганс из мрачного леса, не обращая внимания на заманивающие золотые озера и сапфировые деревья; на голоса, дивно поющие, и миражи красивых зверей, нимф и птиц. Нечего ему было на все это любоваться, некогда, ведь надо было спешить вернуться домой с сестрой, чтобы отогреть ее, побывавшую в какой-то холодной темной воде, отогреть ее, как-то быстро бледнеющую. «Что-то снова твориться неладное!» – наблюдая эту мистическую картину, подумал юноша, сцепив руки под своей малышкой в скромном платье, и со страхом наблюдавший, как его собственные руки становятся серо-белыми!
Зато становилась яркой курносая дамочка, с презрением отпихнув, лежащую без сознания и потихоньку засасываемую в темно-красное озеро, тоже бледнеющую неуловимо, Княжну. Она, как никто другой внезапно незримо напомнила Гансу, что без нее он бы погиб и никогда не увидел бы своей сестры! Потому кучер поспешил, несмотря на царящие жуткие черные деревья кругом, вернуться в лес и нырнуть в мелькающий неясно красный туман.
Сделав это, он оказался неподалеку от, все лежащей без сознания, Княжны, крепко сжимающей в руках что-то блестящее. Из интереса Ганс хотел поближе подойти, чтобы рассмотреть этот предмет, но наткнулся на оглушающий женский крик издали: «Ты же хочешь, чтобы Княжна перестала презирать тебя?... Бери его, нарисуй себе шею этого чужака, и она согласиться остаться в твоем озере!...»
С этим криком из темноты выскочил жуткий тип с прозрачной шеей, прячущий черных змей за спиной. Он метко узнал девочку, испуганно прижатую к груди довольно миловидного и здорового парня.
- Так вот, что она скрывала! – крикнул тип ему, не давая прикоснуться к маленькому белому чуду. – То, что здоровое, довольно смазливое и живое… То, что понравилось!
Ганс едва улавливал смысл его слов и хотел незаметно взять перо, способное, казалось, открыть все двери; но тип опередил его и бросил в его сторону змей. Черные создания вились вокруг Ганса, сверкая устрашающе глазами, но он их не боялся, а только топнул ногой – и шум заставил змей уползти в укрытие.
- Выпусти ее, если ты ее только пугаешь и мучаешь! – веско потребовал он от типа, нахально перебирающего складки платья Княжны.
- Что это ты, сорванец, несешь? – возмутился притворно тип, стыдливо пряча лицо.
- Не притворяйся, я все слышал и видел! – стал терять терпение Ганс, терпеливо держа руки под сестрой. – Ты хочешь взять ее в плен, а потом швырнуть какой-то курносой дамочке, сотканной из грязной бумаги!...
- Бумаги? – шикнул тип, чернея от оскорбленности. – Как ты посмел это знать?!
И кучер, не робея перед мистическим незнакомцем с невидимой шеей, рассказал ему, что «лес всегда хранил дурную славу о какой-то старухе, выжившей из ума». Она давно хотела прославиться среди людей и забрать власть над ними. Для этого старуха незаметно пробралась к старому колдуну, знающему секрет вечной жизни, красоты и молодости.
Получив секрет, старуха безжалостно убила учителя и таким образом открыла для себя чулан с волшебным бумажным стеклом: оно способно было вдохнуть жизнь в картинку, напитавшись красок из… соков жертв. Старуха задумала сделать себе дочку, которая была бы самой совершенной, здоровой и красивой на свете…
С каждым днем труда она молодела, а зеркальная бумага залилась грязью; но это не смутило помолодевшую и похорошевшую старуху – ведь теперь рисунок ангельски красивой дочки был закончен; оставалось только вдохнуть жизнь в черты и раскрасить их красками жизней других…»
- И тогда вот эта старуха решила выиграть свою мерзкую игру за счет больных?! – дрожал от возмущения Ганс. – Дескать, их не жалко, зато будет из чего доченьку и зятя себе слепить?!... А они тоже хотят жить; и они гораздо красивее, лучше Хозяйки, ее служанок с дочкой, тебя!...
- Ах так?!.. Ну и погибай вместе со спасенной больной, благородненький, а ее ты не увидишь!... – только и пискнул злобно тип и… выкинул из пазух своего плаща огромную сову. Едва вылетев, она бить крыльями юношу и, как только он принялся отбиваться, схватила его сестру и понесла в, развернувшуюся неподалеку, пропасть. В то же время тип поспешил жадно схватить, все бледнеющую и не приходящую в себя, Княжну и пустил из плаща кольцо огня, а сам нырнул в, выплывшую из тумана, красную башню.
Ганса бросило в смертельно сильную дрожь: сова вот-вот кинет его единственную сестричку в неведомую глубину, а Княжна… Сколько ведь она для него сделала, и все это, чтобы он, струсив убежал из этого непонятного мира мистики, оставив ее чахнуть в плену?
«Нет, остановись! – думал юноша, заметив, упавшее из ее рук, светлое перо. – Она же по-настоящему живая, добрая и красивая, такое маленькое и молодое белое чудо!... Оно не должно погибать, уступив нечестное и грязное место славы, восхищений какой-то кикиморе курносой!... Именно – кикиморе!... Так и напишу ей и ее отвратительной старухе-мамаше, пусть знают о себе правду!»
С этой мыслью Ганс схватил перо и кинул его в сову. Как ни странно, но сова исчезла, сестра мягко упала из ее когтей на кучу листьев; и огонь утих, а едва мелькавшая в нем, зеркальная бумага прояснилась.
Не теряя ни секунды, Ганс схватил, уносимое черным ветром, перо и написал грязью на бумаге: «Знай, Хозяйка – ты старуха, породившая гнусным колдовством отвратительную кикимору-дочь, мерзкого зятя и противных слуг-кукол!... Не заглушить никогда этой правды бюстиками из погибших больных, что честнее, добрее, живее и красивее вас!...»
Не успел он и закончить писать, как зеркальная бумага треснула, а потом разлилась светом, который растворил грязь и царивший в лесу мрак. Он открыл, разовравшуюся в мелкие клочья, истошно, в последний раз, закричавшую картинку с великолепной куколкой, сверкнувшую черной молнией. И совершенно невыносимо раздался звуком пения живых птиц, прогнавших сирен и вынудивших хозяйку… съежиться в туче и пропасть навеки.
Ее Прислужницы стали простыми жабами из, вновь ставшего обычным, пруда, заметно сузившегося в размерах и выпустившего на волю многих детей, девушек и юношей; к которым вернулись части лица и тела, полностью выздоровевшие, будто сошедшие с мистики и развалившихся бюстиков. А тип с прозрачной шеей обернулся пылающими вороньими перьями, скоро испепелившимися на солнце.
Оно осветило радостное лицо сестры, просто и кротко играющей с ожившими детьми; и личико проснувшегося, маленького белого чуда, с удивлением обнаружившего, что теперь имеет всего себя целого. Оно не понимало, как Ганс тепло смотрит ему в след, унося на руках благовейно сестру, а в руках осталась записка: «Благодарю за все… Я всегда тебя буду помнить, белоснежная фея, теперь светлой, лесной тропы…»

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 5 сентября 2011 — 18:43
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Человек-Призрак Растерялся

…. Перестав наконец жаловаться на судьбу, она поспешно сказала, что слышала голос ее королевы, Мари. Джейн не могла в это поверить: и Арни ее покидает.
- Что ж, я тебя отпускаю, иди, - сквозь давящую грусть проговорила она.
Когда облегченный вздох служанки остался далеко позади, она направила Ланцелота вглубь леса: она решительно захотела спокойно уйти в другой, быть может, более справедливый мир одна. Но тут послышался знакомый энтузиазм голоса Джона:
- Куда Вы, моя королева? – с преданным взглядом спросил он, как ни в чем не бывало.
- Туда, где никому не смогу помешать – ответила та, почти невидящим взором окинув лес.
Что-то передернуло Джона и он, вскочив впереди морды Ланцелота, отчего-то взбудоражено закричал:
- Нет! Я не пущу тебя!... Ты же обманываешь саму себя, опомнись!!!
- Вы забываетесь, портной! – отчаянно - строго возразила Джейн, пытаясь быстрее повернуть коня от Джона, - Извольте освободить дорогу! Это – приказ!!!
Однако тот проявлял почти безумную покорность ждавшей его под копытами лошади смерти. «В чем он виноват? – будто хлестнуло сознание королеву, - Не мучь его!... Покорись судьбе и останься жить ради него, как он живет ради тебя!».
Отмахиваясь от этого загадочного голоса, Джейн нехотя с трудом слезла с Ланцелота и поспешила прижать свое искалеченное тело к дереву.
- Извини! – тихо сказала она, виновато озираясь на Джона, быстро опустившегося на траву рядом, - Но прошу: оставь меня и возвращайся во дворец. Теперь, когда в нем живет новая хозяйка, тебе абсолютно незачем тратить свое время с искалеченным человеком-призраком!....
- Забудь о сестре! – дрожаще попросил Джон, - Она не стоит твоего отчаяния.
- Стою я разве твоего благовеяния передо мною? – обиженно спросила Джейн, избегая взгляда на уставшего коня, - Проснись, портной! На мне давно нет короны; чего ты боишься за мою жизнь? Я ведь не смогу больше заказывать себе платья и кормить тебя со своего стола за работу!...
- Разве одна пища способна держать людей друг возле друга? – разочарованно - вкрадчиво парировал тот.
- Я чувствую: ты преданный и послушный! – с мягкой усталостью заметила королева, - Ты не захочешь доставлять мне горя… Если это так, прошу еще раз: возвращайся во дворец! Не вынуждай меня отдавать тебе еще один приказ!
- Я его все равно не выполню! – с натянутой улыбкой смело отрезал Джон, вынимая шпагу, - Хоть казните меня на месте ею, а не выполню!
«Ты достигла еще большего унижения, чем бегство от насмешек со стороны сестры; - словно горько выносило приговор сознание Джейн, - ты толкаешь человека на безумие!... Если в тебе душа, «девчонка-привидение»?..».
- Нет! – с выдохом проговорила она, не в силах больше бороться с этим голосом, - Не надо казни. Я не прогоняю тебя, поступай, как хочешь.
Взгляд обводил насмешливо светлые и безразлично-солнечные просторы, как столкнулся с самою душою Джона. Он внимательно смотрел в измученные глаза королевы и наконец сказал:
- Это все – страшный сон. Лишь сон… Как он омрачил твое сердце!... А где найти утешение?
- Если бы оно было, я бы нашла в себе силы жить! – неожиданно будто ножом полоснула по границе миров Джейн. Это было рассчитанным отказом от всего, чего Джон не мог допустить. С ним произошла необычайная перемена: он незаметно отыскал огонек поддержки в своих мыслях и совсем необычно заметил:
- Не правда, я знаю, где оно!.. Оно в том, что ты, я и Ланцелот все еще смотрим на это небо вместе. В том, что…
Тут он остановился и неожиданно для самого себя стал погружаться в светлый, легкий туман призрачного дыхания.
Ланцелот скоро покинет меня! – с грустью заметила Джейн. – Смогу ли я пережить это… Мне тяжело ходить без его помощи, следовательно, близок и мой уход!....
- Я в это не верю! – задумчивл ответил Джон, все больше погружаясь в призрачное, блаженное дыхание. – Опора рядом. Быть может, это моя рука или моя преданность тебе!....
«Убежав от одних оков, не в силах сделать всего лишь шаг! – настойчиво укоряло Джейн сознание. – Когда же исчезнет твоя трусость, твоя апатия?..».
[/b]

(Отредактировано автором: 5 сентября 2011 — 19:20)

-----
присматриваюсь к этому миру...))

top
gaze
> 5 сентября 2011 — 19:20
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Время расплаты Улыбка

Истошно угрожают всем на свете раскаты грома. Темные тучи внимательно следят за приветливым камином в шикарном особняке. Камин весело играл огоньками, радуясь своему хозяину – Круэльзом. Да, это портрет его тети висел в гостинной и это его тетя Круэлла была грозой для мира меха и наживы.
Круэлла с приветливой улыбкой атомной войны завещала своему любимому племяннику продолжать ее славное дело. И он, в костюме из дорогого материала, красуясь перед пыльным зеркалом, днем да ночью думает. Когда щенки далматинцев сами полезут на шубки. И этой мысли, по мнению Круэльза было достаточно.
Он сидел в своем кабинете и мечтал о деньгах от шубки, о поклонницах, о сытой и яркой жизни. И уж золото не сияло ему так ярко. А в чулане в деревянных ящиках бились щенки, скулили и царапали доски лапками. Однако племянник круэллы совершенно не обращает внимания ни на грохот ящиков, ни на скрежет молний, ни на зловещие тени, крадущиеся в углу. Он все мечтал о рае в особняке и полагал, что имеет все, ведь у него есть допотопные ящики с щенками и ободряющая улыбочка тети!
Словно зловещее стала та улыбочка: тени из темноты и шорох стали приближатся к Круэльзу, когда он, утомленный тяжким трудом (промечтать весь день – дело чести и труда для него). Особняк никогда не был таким страшным для трусливого мажора Круэльза: из стены на него глядели ужасные маленькие хвостатые тени щенков. «Пора спасть!» - поспешно думает он и трусцой бежит по лестнице в сторону спальни.
Но покой ему вынужден будет только сниться: во тьме было видно, как щенки далматинца открыли ящики и, выпустив своих собратьев, волной побежали к успевшему принять окрас полотна Круэльзу. Гроза насмешливо рокотала, оттеняясь звоким лаем и храбрыми бусинками глаз щенков.
Тут осознал напыщенный племянник Круэллы, что не так то легко одолеть живых черно-белых солнечных зайчиков. Что они тоже хотят жить и не обращать внимания на грозу. Но и щенки умеют сердиться на людей. За любовь к лени, трусости и слабости, тяге к мечтам. А мечтать Круэльзу было некогда: щенки загнали его в угол и принесли к его ногам куски эскизов шуб.
Он понял: время есть. Оно указывает не только на то, что сейчас - ночь и назойливая гроза. Не только время спать, но и время двигаться. Двигаться внутренне. Отказаться от злодейств тети (хоть они и обещали блага). И в это время Круэльза подумал: «Время оставить жизнь». С этой мыслью он убрал остатки эскизов в темный угол и открыл щенкам дверь особняка.
Наблюдая, как черно-белые солнечные зайчики с радостным лаем возвращались к хозяевам и ощутил радость от своего поступка. «Значит, я еще и добрый!» - немного горделиво подумал Круэльз. Но, уже запирая дверь и гоотвясь погрузиться в сладкий сон, он взглянул на портрет тети и ужаснулся: он горел. А гроза все предупреждающе шептала раскатами грома: «Путь – это не только один шаг! Гордость сожжет твою душу! Подумай!...Время есть!».

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
Project A Супермодератор
> 7 сентября 2011 — 08:31
  [Id]



Музыкант
автор инстр. проекта
Project A


Покинул форум
Сообщений всего: 760
Дата рег-ции: Апр. 2009  
Откуда: Россия
Репутация: 5





Уф.....С удовольствием все прочитал!
Молодчина! Когда же будет книга??? Подмигивание Подмигивание Подмигивание

-----
Mobilis in mobili
http://project-a.ucoz.ru
top
gaze
> 8 сентября 2011 — 21:01
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





 Project A пишет:
С удовольствием все прочитал!
Молодчина Подмигивание Подмигивание


СПАСИБО!!!!!!! Закатив глазки

Буду стараться,
как смогу..

Смущение Смущение Смущение

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 9 сентября 2011 — 20:36
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Под тенью… Ниндзя

… Может быть совсем неплохо. Иногда кажется, что она холодная и вмещает в себе самые пугающие призраки, которые сегодня можно только представить – одиночество, заботы, которые тяжело выполнять и их не будет видно.
Но недаром говорят, что не все, что блестит – искусственное солнце. Впрочем, оно до сих пор охраняется жадно, в высоких башнях, только не из-за того, что и искусство требует труда; просто потому, что тень – вещь внезапная. На ней и удержаться можно только с помощью золота; оно подарит удачу и успех.
Но и успех в один момент оборачивается ужасным доисторическим правителем мира, угрожающего кинуть в пропасть огромными клыками. И это, безусловно, будет очень больным процессом, если не поймешь; что тень – не ночь и мрак с унынием.
Последнего вообще не должно остаться, при знании тишины и уюта, который обещают шторки тени. Странно, но именно они, по твоему желанию превращаются в обилие чистой воды и инструменты то прекрасного искусства, то поддерживающей науки, то просто – в руку помощи. И тень давно перестала быть сказкой – это жизнь, потихоньку приближающаяся к мечте.
Что-то это, все же неуловимое, имеющее невидимый голос и многоликие цепкие ручки. И весь этот маленький мир дает тень. Вовсе не следует от нее убегать. Голос, при внимательном и умном прислушивании к нему, в итоге дает неисчерпаемый колодец, светящийся, словно луна; она – маленький маячок к… темным и теплым шторкам тени.
Там как раз и лучше, чем под солнцем, пусть и под послушным и ненастоящим: никто не обратит внимания на серые листья, хотя под ними и кроется богатство; нет ни масок учтивости, ни масок жалости – ведь все перечисленное – шум. А только вне его можно понять себя и тихо, уверенно идти в далекий путь, к свету… Удивительно, но прежде интересно, необходимо побывать именно в тени!
Это неуловимое состояние тоже полезно, в своей незаметной тишине сумерек и туманов…

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
gaze
> 10 сентября 2011 — 00:22
  [Id]



Модератор


Покинул форум
Сообщений всего: 594
Дата рег-ции: Май 2011  
Репутация: 1





Лунные пузырьки Смущение

…Витают вдали от самого последнего Ужаса – Мечты.
Казалось бы, странно, что столь животрепещущее, розовыми крылышками понятие, поглотило почти весь город, иногда одергивающий незаснувшее окончательно, за нарастающими гудками фабрик и заводов, беспокойство – одна за другой пропадают девушки; причем такие, что все диву давались и не знали сна после одного взгляда на них.
А все они отмечались отголоском жизни на столе, впечатлениями черного дневника, с некоторых пор переставшего слушаться хозяина. Однако это не означало, что все с него стиралось и переиначивалось, но… Все мечты владельца, молчаливым хранителем которых дневник являлся, обернулись в итоге кошмаром даже для него самого. А началось это, конечно, со славы.
Со сногсшибающей славы, ввиду поразительно приятной внешности, ухоженного замка и связей древа поколений с бриллиантами настоящего. Оно все блистало погружающим липко и красиво сном – это в нем все восхищались и желали разделить с тобою все время только потому, что ты приметен и цветом и блеском. И только там званные обеды не замечали часов, а темнота вызывала смех и презрение; о ней просто не думали, не успевая менять наряды и лица для собственного показа. Но в один прекрасный день луна как-то необъяснимо стала распадаться на тысячу пузырьков…
…Момент их столь неожиданного ухода стал представляться дрожащими от страха словами дневника: «А ведь я теряю свои дни, ночи!.... Страшно, но я давно привык думать, что устал от их постоянства и бесконечности; а выходит – ее нет!!... Значит, нет и не будет всего, что было сейчас – друзей, гостей, денег, легкости и простого канатика от скуки – удовольствия!!... Что же делать, когда этим всем еще не насытился, даже не успел заметить, что оно было?!... Было ли оно?... На первый взгляд глупость: вот я иду к зеркалу, и оно показывает – мне жить и жить, купаться во всем, что я заслуживаю!... Но теперь я знаю - оно уйдет; ах, наверное, только это одно сочетание реальности введет в сумасшедший страх!... Я готов на все, чтобы избежать его, чтобы продлить все, что имею хоть на миг!...»
Раньше миг сменялся тихо и привольно, мечтательным созерцанием ночного неба, но сейчас оно вдруг открывает всю реальность; причем отвратительно выглядящую и непонятную бесконечно действительность. И даже дрожь берет при мысли, что когда-нибудь, в отдаленном лесу на крае города, она встретится – в лице Эриннии и Некоего. Они ужасны не только черной сединой животного образа, но и слишком простым предложением помощи, дружбы.
«И вот, под ее неведомый вой, в тот ночной туман моего страха проник огонек, как же я ему обрадовался; потянулся за ним, как за новой игрушкой!... Только не игра скрывалась за словами: «Годы отражаются на образе, а если его брать в себя совсем свежим и гармоничным, то, по древнему закону, ты добьешься власти над временем!...». Мог ли я узнать до этого, что такое холод и дрожь? Вообще-то да, когда вдруг осознал, что теряю свою нить времени; но сейчас был вовсе не тот холод – то был мороз от мысли такой низкой устрашающей цены за, подвластное тебе, вечное! Кто мог подумать на моем месте иначе, когда слышал: «Брать в себя образы!»?! И молниеносно он догадался бы, как и я, что они имеются только у девушек, таких разных, забавных, весьма доверяющих мне… И я должен их впутывать в это чернейшее болото ради какой-то мечты все иметь и не потерять?!....
« «…Нет!!! – так и кричал я им – Я никогда не решусь на это, пусть я без этого превращусь хоть в развалину!!...». До чего же цепкие оказались наручники, что внезапно захлопнулись со словами Эриннии: «Ты сам выбрал свою судьбу, сам придешь к нам, только камень откажется от такого шанса!..». А внутри поднимался еще один страх перед возможной местью страшнейших существ, удивительным образом про которых я вообще услышал; необходимо порвать связи с этими двумя черными капканами медленного, душащего действия. Надо было сделать это как можно быстрее – бегом – простым неуклюжим бегом!..»
Только он на мгновение превращает жизнь в ускоренное кино, смешанные перегонки занимающегося рассвета, росы и… знакомых покоев с золотыми креслами. Как привольно, казалось, что именно они напоминали о предстоящем кратком сне, завтраке, привычной прогулкой и походом в гости – обычной жизни в, пока еще, будто существующей свежести. Приятно вздохнуть бы все, что касалось того дивного постоянно открывающего надежды состояния, но на память снова и снова приходят события ночи, одной и большой, явно ведь ждущей ночи!
Ее шаги прокрались режуще и скрипяще, когда надо было идти на прием к высокой особе при всем блеске. Теперь его не видно – во всех зеркалах виднелся только выживший сквозь века призрак с вечно надеющейся высохшей и жалкой улыбкой! «Это отвратительное зрелище, но оно должно было остановить меня от безумия!... Я должен был принять его как привычное явление, но слишком резко оно точило рану среди ждущих лакомств судьбы и навязчивых жужжаний своих глаз, привычек; как же мне в голову пришла мысль… возненавидеть ни Эриннию с Неким – за их беспрестанные и мучительные подстрекания в виде появлении этого страшного, высушенного будущего меня; а это уродливое видение! Можно горько сказать, я в него поверил, мне стало противно и брезгливо видеть морщинистые ветви рук и белые от ветхости пустые глазницы; ну почему я не понял тогда, что все должно было быть иначе?!...
«…Тогда же, снова увидев чудовище, трусливо валяющееся в ногах вечности, я опрометью кинулся в убежище своих мучителей; четко помню, как горели тогда мои глаза от рвения остановить этот хаос… «Я готов исполнять заклинание! – с глупой, непростительной самоуверенностью крикнул я им тогда. – Говорите условия и что надо делать; только снимите с меня этот мираж извалявшегося песка!». Как он защекотает иногда, лишишься всего самого драгоценного еще быстрее, чем оглянешься на происшедшее! И вновь оно вернулось в привычные балы и смех радуги; в прогулки и миловидной нещадной войны за личное пространство; что вполне неплохо… Только почему тогда капельки девичьих глаз нешумно уходят на огонь замка и не возвращаются? Хозяин в это время все учтиво предлагает гостям новые блюда и игры. Ну, видно, он просто забыл, что когда-то презирал; потеря этой тонкой уздечки памяти – страшнее этого быть не может!
В начале она охватывала замок с простым предложением посидеть в гостях и познакомиться, с мистическими ритуалами учтивости и знаков внимания; а после сон – просто утомляющий и втирающий в спокойное состояние довольности и надежды на лучшее; которое когда-то было у самого хозяина… А лучшего-то и не стало; незаметно испарилось оно за повторяющимся и настойчивым, зловещего оттенка, поиском совершенства! Оно, да почти всегда, приходит незаметно, и отражается на судьбе неизгладимо.
«Вот и наконец неровная, запачканная ткань стала ждать момента, когда ее порвут – мне жутко наскучило то, что входило в планы по достижению мечты. Всякий, кто волей-неволей задумается об этом, пусть не ждет во всем этого легкого и приятного, красоты и почти блаженного воздуха! Потому, что только в подобных мечтах, как моя воздух ядовит, отравляющий ум и высасывающий соки жизни; не ищите его, ни за что не ищите!!... Иначе вас ждет то, что я почувствовал после очередного красного шажка по древнему заклинанию – ощущаю скуку при необходимости снова искать девушку, всячески убаюкивать ее, в итоге – оставлять ее следы притворно хвалящим «друзьям» - Эриннии и Некому!
«Но понимаю краем мятущегося сознания – свершилось непоправимое, и, более того, ужасное для родных этой девушки, для нее и для… меня самого; честно, бывали минуты, когда я думал: «Надо отказаться, я и так продлил свой путь!... Одумайся, не плети эту паутину из глаз тех, кот поверил; перестань терять свой зеркальный образ!!..» И после этой, казалось бы, спасительной вспышки, нечто неведомое оттачивает мне хищнически и механически глаза – время искать совершенство опять, пока я не нашел его…
Оно никогда не являлось пирамидкой, построенной на лжи против внутреннего и на черном упорстве; сколько бы в него не затягивалось звездочек, не было случая, когда не вспыхивал лучик солнца, осушающего болото. «Я в нем!... Кто придет ко мне на помощь, не прошло и месяца, в течение которого я накапливал себе власть над временем; и я уже в нем, ничего не чувствую!... Тону, просто тону и задыхаюсь; мой образ становиться гнилым, застывшим деревянным посмешищем; украшенного тенями стольких, по-настоящему, живших!!... Я отказываюсь верить Эриннии и ее спутнику – теперь я знаю, им лишь нужна была подпитка на чужих следах; все равно как я сам, такой защищенный замком и кругом общения, стал лишь следами!!... Я не хочу быть в этом кругу низости, она слишком много накидывает памятных черт в моем сознании… Я не смогу их перечеркнуть?!...»
Разумеется, это лишь эхо отчаяния; нужно просто его перетерпеть, отвлечься от рамок, в которых затаскивают – увидеть солнце вне притворства и слепящей искусственной поверхности; выйти погулять на легком и пропитанном чистой голубизной воздухе; поглядеть на гармонию трав, пения птиц и движений реки, неба – все это, увы, не взять, не присвоить, оно слишком высоко… А все же – отражается в глазах Необыкновенной! С первого взгляда, это неверное, льстивое и расплывчатое понятие для простой девушки, с аккуратненькими чертам лица, простой одеждой и бедноватым париком; просто пришедшей, чтобы остановить этот глупый хаос и вернуть пропавших домой.
Сначала – очень боящейся тебя и убегающей, доводящей до мучительного самобичевания своими робкими, но больно бьющими презрениями; а потом – осознавшей твое одиночествои и усталость от погони за вечной легкостью; ставшей тем, без кого ни день, ни звезды не могли зажигаться. Тем, кто понимает – и ты всем образом такой же, как и другие; может просто тебе не хватало полноты в искренности. А уж это она сумела подарить, как и доброту, робкий незлобливый нрав, преданность и готовность поддержать, согреть… Это укрепляет хозяина замка, удивляет вас, уверенных в обратности всех качеств этой простой, но дивной девушки.
А некто, молчаливый и, с удивлением слушающий сам себя, опровергнет вашу уверенность: «Нет, та, которую я встретил – Необыкновенная!... Сейчас мне до сих пор страшно, как это я мог настырно просить у нее подать мне руку для мерзкого плана, продиктованного Эриннией. Что она вообще могла знать, у нее глаза стали давно невидящими от обилия легко достающихся лакомых кусочков!... Мне теперь не стыдно, что я и ее саму, и ее друга возненавидел: они могли отнять у меня ум и власть; деньги и мою мечту, но… я ошибаюсь – я не мог им позволить отнять у времени моею главную грезу - совершенство, которое так долго искал, и присвоить его себе ради союза с ними!... Кто мог подумать, что они окажутся простыми самолюбцами, не обращающими особо внимания ни на кого и ни на что, кроме выполнения списка своих обязанностей?!... Обман со следами пиршества собак – тому подтверждение: Эринния сразу же залилась бешенством и, ворвавшись ко мне после раскрытия обмана, потребовала объяснений.
« «Где девушка?! – кричала она, брызгая седой, свисшей шерстью и змеями, - Почему ты не отдал нам ее следы; ты же всегда был послушным и умным?!... Сейчас-то что произошло? Решил бросить друзей, отказаться от дара, секрет которого мы больше никому не открывали?!...». И я им сказал, что долго и странно-желанно сформировалось на душе – я готов стать тихим ручейком в пути своего времени, пусть и не сверкающим вечно красотой, но дышащим одинаково с Необыкновенной; отрекаюсь от вашей ужасной идее найти идеал – каждый его волен понимать по своему, и все не должны из-за этого страдать!... Я ухожу от вас, темного леса и ночи мучений, иду к той девушке, которую ни принесу вам в жадные и подлые руки; солнцу, настоящей жизни!...»
Она – непростая штука, порою полная непризнания и огрочений, одиночества и падений; но, по крайней мере, есть в ней место одним волшебным частичкам мира, благодаря которым все будет продолжать жить, находиться и сила, и мысль и действие, и так – свой путь, тихое, естественное счастье. Это не иллюзии о, ни в коем случае, – не боязнь за собственное незащищенное положение перед временем. Его нельзя присвоить себе, тем более за счет неулетевшего эха робких стремлений других.
Оно достигается только довольствованием всего, что имеешь и будешь иметь; понимания обязательной теплой стороны пусть и целого моря в царящей суете и… незаметным чувством к своей Необыкновенной, тем, что подобно магическим и живым пузырькам луны, улетающими в ночную даль…

Тема закрыта! Продолжение в теме проза - 6.
Тема закрыта!

-----
присматриваюсь к этому миру...))
top
« Стихи и проза »

 
 
Сейчас эту тему просматривают: 1 (гостей: 1, зарегистрированных: 0, скрытых: 0)
Все гости форума могут просматривать этот раздел.
Только зарегистрированные пользователи могут создавать новые темы в этом разделе.
Только зарегистрированные пользователи могут отвечать на сообщения в этом разделе.

 Похожие темы: проза-5
Темы Форум Информация о теме Обновление

RSS 23.02.2018 - 13:28
© MAGIC STUDIO 2008-2015
Все права на материалы принадлежат их авторам! При копировании ссылка на первоисточник обязательна!
18+ ВНИМАНИЕ!
Материалы сайта могут содержать информацию, относящуюся к категории "только для совершеннолетних".
[Script Execution time: 0.2538]     [ Gzipped ]